Профессор Т. Д. Флоринский

 

 

Малорусский язык

и “украiнсько-руський”

литературный сепаратизм

Книга Тимофея Дмитриевича Флоринского, представляемая нами с незначительными сокращениями, была опубликована в Санкт-Петербурге в 1900 году.

Тимофей Дмитриевич Флоринский (1854—1919) — знаменитый филолог-славист, византинист, председатель Киевского славянского благотворительного общества, профессор Киевского университета Св. Владимира и член-корреспондент Петербургской Академии наук (с 1898). Автор капитальных исследований: “Лекции по славянскому языкознанию (Ч. 1—2. Киев, 1895—1897), “Южные славяне и Византия во второй четверти XIV века” (Вып. 1—2. Спб., 1882), “Памятники законодательной деятельности Душана, царя сербов и греков” (Киев, 1888).

Убит в 1919 году.

 

Вступление

За последнее время как в киевской печати, так и в некоторых столичных газетах, а равно в периодических изданиях Галицкой Руси возобновились старые толки о малорусском языке (наречии) и малорусской литературе. Опять заговорили в печати об отношении малорусского языка (наречия) к другим русским наречиям и прочим славянским языкам, о степени пригодности малорусского языка (наречия) для роли языка научного и образованного, о желательности или нежелательности широкого развития малорусской литературы и о других тому подобных предметах. Такому оживлению в обсуждении всех этих вопросов нельзя не радоваться ввиду представляемой ими важности, и не только с теоретической, но и с практической точки зрения. Вне всякого сомнения, правильное, наиболее близкое к истине решение спорного вопроса во всем его объеме может быть достигнуто только после всестороннего, спокойного и беспристрастного обсуждения его в печати. Руководясь главнейше этим общим соображением, я решаюсь представить на суд читателей несколько замечаний по поводу новейших толков о малорусском языке (наречии) и малорусской литературе. Отчасти к этому меня побуждают и некоторые личные мотивы, на которые необходимо указать теперь же.

Ближайшим поводом к оживлению полемики по малорусскому вопросу послужили два близко меня касающиеся обстоятельства: появление в ноябрьской книге “Университетских известий” за 1898 год моей коротенькой критической заметки на статью галицкого ученого д-ра Ивана Франка “Literatura ukrajinskoruska” (в чешском журнале “Slovansky Prehled”) и возбужденный в начале 1899 года львовским “Ученым обществом имени Шевченко” вопрос о допущении на XI археологическом съезде в Киеве рефератов на “украiнсько-руськом” языке. Мои суждения о малорусском языке и малорусской литературе, высказанные в означенной коротенькой заметке, вызвали ряд возражений в “Киевской старине”, в статьях редактора В. П. Науменко (1899, № 1, 3) и г-на К. Михальчука (“Что такое малорусская южнорусская речь?”, № 8), затем в галицко-малорусской газете “Руслан” и, кажется, еще в других заграничных периодических изданиях. Вопрос о допущении “украiнсько-руського языка” в занятиях съезда не получил желательного для инициаторов этого дела разрешения, что в некоторых русских, галицких и польских газетах было приписано главнейше моему протесту против допущения малорусского языка в ученых собраниях съезда, заявленному в заседаниях предварительного комитета, причем в некоторых газетах появились упреки по моему адресу за такое именно отношение мое к данному делу.

Таким образом, помимо указанного выше общего соображения, для меня возникла настоятельная необходимость ответить на сделанные мне возражения и упреки и вместе с тем подробнее развить и обосновать свои взгляды и положения, чего я, понятно, не мог сделать в своей первой библиографической заметке и что, однако, также поставлено мне в вину моими критиками.

Я намерен последовательно остановиться на следующих вопросах.

1. Что такое малорусская речь?

2. Племенное единство великорусов, малорусов и белорусов и общерусский литературный и образованный язык.

3. Малорусская литература прежде и теперь; отношение ее к общерусской литературе.

4. Действительно ли зарубежная Русь имеет надобность в создании своего особого научного и образованного языка взамен существующего общерусского?

5. Львовское “Ученое общество имени Шевченко” и создаваемый им научный “украiнсько-руський” язык.

6. Попытка пропаганды научного “украiнсько-руського” языка на XI археологическом съезде.

 

I

Что такое малорусская речь?

Точнее этот вопрос может быть поставлен в такой форме: какое место занимает малорусский язык среди многочисленных языков и наречий славянского племени и, в частности, в каком отношении он находится к простонародным русским наречиям, великорусскому и белорусскому, и к общерусскому литературному языку? Вполне определенный, категорический ответ на этот вопрос представляет интерес не только с научной точки зрения, но и с практической, житейской, так как степенью большей или меньшей самостоятельности и обособленности данного языка (наречия) среди других родственных языков естественно обусловливается большая или меньшая необходимость развития отдельной литературы на этом языке, а также тот или иной объем и характер самой литературы. Один из моих критиков, В. П. Науменко, не признает большого значения за выводами филологической науки при решении вопроса о литературном языке. Он указывает, что “история жизни народов не очень-то считается с установленной филологами теорией языков и наречий и, что помимо филологии, при решении вопроса о праве на книжный язык нужно считаться с другими науками — социальными”. Я готов признать это замечание в известной степени справедливым и в своем месте остановлюсь на нем подробнее, но все же полагаю, что выводы филологии в данном вопросе, несомненно, имеют важное значение, так как признаю бесспорным то положение, что два наиболее близких между собою языка или наречия, принадлежащих к одной диалектической группе, представляют меньше внутренних оснований для превращения каждого из них в особый литературный язык, чем два языка или наречия, менее близких между собой и принадлежащих к двум различным диалектическим группам. Верность этого положения признают и защитники прав малорусского языка (наречия) на книжную обработку; начиная с известного профессора Е. Огоновского, они усердно ищут в филологии доказательств в пользу отстаиваемой ими отдельности и обособленности малорусского языка в семье славянских языков. Сам господин редактор “Киевской старины” нашел возможным и полезным дать на страницах редактируемого им журнала место статье г-на Михальчука, посвященной рассмотрению спорного вопроса главным образом с филологической точки зрения. Таким образом, и мне приходится начать с выводов филологии. Какой же ответ дает современная наука на поставленный выше вопрос о малорусском языке?

Да именно тот, какой уже был приведен в моей заметке на статью д-ра Ивана Франко: “Малорусский язык есть не более как одно из наречий русского языка, или, другими словами, он составляет одно целое с другими русскими наречиями”. Выражусь теперь еще точнее: малорусский язык (наречие) наряду с великорусским и белорусским народными наречиями и общерусским литературным языком принадлежит к одной русской диалектической группе, которая лишь в полном своем составе может быть противопоставлена другим славянским диалектическим группам соответствующего объема, как-то: польской, чешской, болгарской, сербохорватской, словенской и другим. Тесная внутренняя связь и близкое родство между малорусским языком, с одной стороны, и великорусским, белорусским и общерусским литературным языками — с другой, настолько очевидны, что выделение малорусского из русской диалектической группы в какую-либо особую группу в такой же степени немыслимо, в какой немыслимо и выделение, например, великопольского, силезского и мазурского наречий из польской диалектической группы, или моравского наречия — из чешской диалектической группы, или рупаланского наречия из болгарской диалектической группы. В полном соответствии с этими выводами сравнительного славянского языкознания находится и не подлежащее спору основное положение славянской этнографии, на которое я также уже ссылался в упомянутой выше статье: “Малорусы в этнографическом отношении представляют не самостоятельную славянскую особь (в противоположность, например, чехам, полякам, болгарам или сербохорватам), а лишь разновидность той обширной славянской особи, которая именуется русским народом. В состав ее входят наряду с малорусами великорусы и белорусы. В частных сторонах и явлениях своей жизни, в языке, быте, народном характере и исторической судьбе малорусы представляют немало своеобразных особенностей, но при всем том они всегда были и остаются частью одного целого — русского народа”. Факт целости и единства русских наречий в смысле принадлежности их к одной диалектической группе считается в современной науке истиной, не требующей доказательств. В подтверждение справедливости данной мысли достаточно указать, что в научное понятие “русский язык” наряду с великорусским и белорусским наречиями и общерусским литературным языком непременно входит и малорусское наречие (язык), подобно тому как понятие “русский народ” не только в житейском словоупотреблении, но и в научном смысле обнимает не одних великорусов и белорусов, но непременно и малорусов. Так, научная история русского языка в трудах авторитетнейших представителей славянского и русского языкознания — И. И. Срезневского, А. А. Потебни, М. А. Колосова1, А. П. Соболевского, И. В. Ягича, А. А. Шахматова и других — имеет своим предметом исследование судеб не только книжного русского языка, но и простонародных наречий — великорусского, белорусского и малорусского — с их разнообразными говорами. Под русской диалектологией разумеется тот отдел русского языкознания, который ведает систематическое изучение всех русских наречий и говоров, и в том числе непременно малорусских. Подобным образом и русская этнография, по определению А. Н. Пыпина, “обнимает не только великорусскую и белорусскую этнографию, но и малорусскую”. Тот же ученый рассматривает малорусскую литературу Южной Руси, Галиции и Буковины как частную литературу русского языка (История славянских литератур. Т. 1).

Для большей ясности сказанного привожу несколько выдержек из сочинений выдающихся исследователей русского языка. И. И. Срезневский, известный знаток не только русского языка, но и прочих славянских языков и наречий, в замечательнейшем своем сочинении “Мысли об истории русского языка и других славянских наречий” (СПб., 1889. С. 34—35), между прочим, говорит следующее о русском языке и его наречиях: “Давни, но не испоконни черты, отделяющие одно от другого наречия северное и южное — великорусское и малорусское; не столь уже давни черты, разрознившие на севере наречия восточное — собственно великорусское — и западное — белорусское, а на юге наречия восточное — собственно малорусское — и западное — русинское, карпатское; еще новее черты отличия говоров местных, на которые развилось каждое из наречий русских. Конечно, все эти наречия и говоры остаются до сих пор только оттенками одного и того же наречия и нимало не нарушают своим несходством единства русского языка и народа. Их несходство вовсе не так велико, как может показаться тому, кто не обращал внимания на разнообразие местных говоров в других языках и наречиях, например в языке итальянском, французском, английском, немецком, в наречии хорутанском, словацком, серболужицком, польском”.

Глубочайший исследователь русского языка на почве сравнительного славянского языкознания А. А. Потебня, всегда относившийся с горячим сочувствием к малорусскому языку (наречию), в одном из своих сочинений пишет: “Русский язык, в смысле совокупности русских наречий, есть отвлечение; но, возводя теперешние русские наречия к их древнейшим признакам, находим, что в основании этих наречий лежит один, конкретный, нераздробленный язык, уже отличный от других славянских... Раздробление этого языка на наречия началось многим раньше XII века, потому что в начале XIII века находим уже несомненные следы разделения самого великорусского наречия на северовеликорусское и южновеликорусское, и такое разделение необходимо предполагает уже и существование малорусского, которое более отличается от каждого из великорусских, чем эти последние — друг от друга” (Два исследования о звуках русского языка. С. 138).

П. И. Житецкий, в своем исследовании об истории звуков малорусского языка пришедший к выводу, что “главные черты малорусского вокализма в XII—XIII столетиях вполне обнаружились”, делает такое заключение об общем происхождении русских наречий: “Так органически, из первобытной почвы русского праязыка выросло малорусское наречие с древнейшим своим говором — северным, от которого к концу киевской эпохи и в первые годы татарщины на юге отделились говоры галицкий и волынский. Тот же процесс образования мы должны допустить и для великорусского наречия” (Очерк звуковой истории малорусского наречия. Киев, 1876. С. 264).

М. А. Колосов в своем “Обзоре звуковых и формальных особенностей народного русского языка” приводит данные из области великорусского, белорусского и малорусского наречий и, между прочим, пишет: “Вне всякого сомнения стоит та научная истина, что русский язык представлял некогда единую цельную лингвистическую особь”, которая впоследствии распалась на три наречия: великорусское, белорусское и малорусское.

Профессор А. И. Соболевский, авторитетнейший среди современных исследователей русского языка, снискавший себе почетную известность в славянском ученом мире своими замечательными систематическими обзорами истории русского языка и русской диалектологии, такими чертами характеризует целость и единство русских наречий: “Русский народ как в антропологическом, так и в лингвистическом отношениях представляет единое целое. История русского языка, отличающегося вообще значительным консерватизмом (сравните историю языков чешского и болгарского), за много веков не дала ничего такого, что разрушило бы единство русского языка. Он делился на говоры издавна, с тех времен, когда у нас еще не существовало никакой письменности; он делится на наречия и говоры теперь, подобно тому как делится на них всякий язык, имеющий сколько-нибудь значительную территорию; но эти наречия и говоры, имея друг от друга отличия в фонетике, морфологии и лексике, вместе с тем имеют такое множество общих черт, что русский тип языка вполне сохраняется в каждом из них; он выступает в них настолько ясно, что не может быть относительно ни одного из них вопроса, не следует ли его считать говором не русским, а, например, польским или словацким. Если есть полное основание видеть в современном русском языке один язык, то о единстве древнерусского языка, например XI века, когда различие между русскими говорами, как будет показано ниже, не было сколько-нибудь значительно, не может быть даже и вопроса. Вследствие этого мы излагаем не историю отдельных русских наречий и говоров, а историю всего русского языка” (Лекции по истории русского языка. 2-е изд. СПб., 1891. С. 1—2).

Академик А. А. Шахматов в своей новейшей, весьма ценной работе по вопросу об образовании русских наречий и русских народностей, между прочим, приходит к такому выводу: “Русский язык еще в доисторическое время распался на три группы говоров: севернорусскую, среднерусскую и южнорусскую. Среднерусская группа состояла из двух ветвей — западной и восточной; южнорусская группа делилась на две же ветви — северную и южную” (Журнал Министерства народного просвещения. 1899, апрель. С. 328).

Академик И. В. Ягич в самое недавнее время в своем журнале по славянской филологии высказал следующее категорическое суждение о взаимных отношениях русских наречий: “Что все русские наречия в отношении к прочим славянским языкам (кому не нравится выражение “наречие”, может заменить его словом “язык”, — в науке это второстепенное дело) составляют одно целое, отличающееся многими замечательными чертами внутреннего единства, это для языковедов не представляет спорного вопроса”* (Archiv für Slavische Philologie, 1898. Bd. ХХ. 1. 33).

Итак, в настоящее время не может быть никаких сомнений, никаких споров о том, какое место занимает малорусский язык (наречие) в семье славянских языков и наречий. Вопрос этот уже решен наукой достаточно ясно и определенно. Мое суждение о малорусском языке, высказанное в вышеупомянутой заметке о статье д-ра И. Франко, воспроизводит лишь общепризнанный в науке взгляд. Тем удивительнее для меня было встретить резкое осуждение этого взгляда на страницах такого солидного научного журнала, каким считается “Киевская старина”.

Г-н К. Михальчук в своей статье “Что такое малорусская (южнорусская) речь?”, направленной столько же против меня, сколько и против профессора С. К. Булича, дерзнувшего назвать малорусскую речь “наречием”, становится на одну точку зрения с некоторыми галицкими публицистами, которые, не считая нужным справляться с выводами славянского языкознания, не перестают твердить при каждом удобном и неудобном случае о полной “самостойности” и “отрубности” малорусского языка. С одной стороны, он оспаривает правильность моих вышеизложенных суждений о малорусском языке, с другой — противополагает им свои суждения, в которых проводит ту мысль, что малорусский язык занимает такое же самостоятельное место в семье славянских языков и наречий, какое занимают, например, польский и чешский языки в северо-западной группе или болгарский и сербохорватский — в юго-западной. По его представлению, взаимные отношения малорусского и великорусского наречий, предполагающих общее происхождение от одного посредствующего языка (восточнославянского), вполне соответствуют взаимным отношениям чешского и польского, восходящих к одному общему западнославянскому языку, или взаимным отношениям болгарского и сербохорватского, опять предполагающих существование общего южнославянского языка.

Что можно сказать по поводу возражений и рассуждений автора, занимающих значительное место в его статье? Очень немногое: и те и другие неосновательны и ненаучны.

Что касается возражений г-на Михальчука, направленных против меня, то они нисколько не колеблют высказанного мною общепринятого в науке положения, так как основаны на каком-то странном недоразумении, источник которого, по-видимому, лежит в недостаточном знакомстве автора с современным состоянием науки славянского языкознания, с новейшими ее данными и выводами, с ее терминологией, и в частности — с указанным выше решением рассматриваемого вопроса. Г-н Михальчук, очевидно, не вполне понял смысл моих суждений о малорусском языке, как не понял и вышеприведенного вполне ясного суждения академика Ягича о единстве русских наречий, и на почве этого непонимания и ведется им весь спор. Он начинает с длинного, довольно отвлеченного рассуждения об условном значении в лингвистике терминов “язык” и “наречие”, о допущенном мною будто бы неправильном толковании термина “наречие” и еще более неправильном применении его к малорусской речи. “Профессор Булич и профессор Флоринский, — говорит г-н Михальчук, — придают, очевидно, терминам “язык” и “наречие” совсем особое значение, понимая их, по-видимому, в известном безотносительном смысле и связывая с ними представления о двух каких-то безусловно неравных языковых величинах по самому существу их внутренней природы. По крайней мере, они требуют строгого различения этих терминов в случае применения их к той или иной языковой величине. В особенности они категорически настаивают на возможности применения одного лишь из этих терминов, именно термина “наречие”, к малорусской речи, считая и ненаучным, и незаконным присвоение ей термина “язык”” (Киевская старина. 1899, август. С. 137—138).

Не мое дело защищать здесь профессора Булича. Что же касается возводимых на меня обвинений, то не могу не признать их напраслиной. Термины “язык” и “наречие” я употребляю в чисто условном значении, то есть так, как считает нужным мой критик; именно я применяю безразлично тот и другой термин к одной и той же лингвистической особи, когда она рассматривается как таковая без отношения к другим сродным лингвистическим особям, причем не только не отнимаю у малорусской речи права именоваться языком, но, напротив, постоянно присваиваю ей этот термин; если же дело идет о выяснении взаимных отношений лингвистических особей, то оба термина имеют у меня более определенный смысл согласно установившимся требованиям лингвистической терминологии, то есть слово “язык” имеет родовое значение, “наречие” — видовое. Все это явствует как нельзя лучше из той моей фразы, против которой, собственно, и направлены возражения г-на Михальчука: “Малорусский язык есть не более как одно из наречий русского языка”. В данном случае термин “русский язык”, конечно, служит для обозначения родового понятия, как это видно из дальнейшего пояснения, следующего в моем тексте за приведенной фразой. В состав этого родового понятия входят видовые понятия, обозначаемые термином “наречие”. Другими словами, под именем русского языка в науке разумеется целая группа близкородственных диалектических единиц, которые естественно назвать русскими наречиями, а именно наречия великорусское, белорусское, малорусское и книжное общерусское (так называемый литературный общерусский язык — язык русской науки, литературы, общественной жизни и вместе с тем язык образованных классов русского общества). Таким образом, сущность дела не в наименовании малорусской речи языком или наречием, а в признании близкого родства с прочими русскими наречиями и принадлежности ее вместе со всеми ними к одной общей диалектической группе, что делает невозможным противоположение малорусского языка (как разновидности или ветви более крупной лингвистической особи) другим таким же крупным лингвистическим особям: языку чешскому, болгарскому и т. д. Такой именно смысл имеет и нижеследующая моя фраза, повергшая г-на К. Михальчука в крайнее недоумение и негодование: “Старое мнение Миклошича, отводившее малорусскому языку самостоятельное место в ряду других славянских языков, в настоящее время не выдерживает критики”. Действительно, в списке славянских языков, понимая этот термин в смысле родовых языковых категорий, малорусская речь не занимает какого-либо особого или самостоятельного места наряду с языками польским, чешским, серболужицким, болгарским и другими, а входит в состав той категории, которая носит название русского языка. Вот этой точки зрения не хочет или не умеет понять мой критик.

Такое же недоумение вызывает и дальнейшее, столь же мало основательное обвинение, возводимое на меня г-ном Михальчуком. К удивлению моему, господин критик говорит следующее (с. 156): “Между тем профессор Флоринский, говоря в назидание д-ру Франко, что будто бы новейшие филологи, а главным образом академик Ягич, “считают бесспорным положение, что малорусский язык составляет одно целое с другими русскими наречиями”, понимает, если не ошибаемся, данное положение в том смысле, что все русские наречия представляют чуть ли не полное конкретное и индивидуальное тождество”. Смею уверить г-на Михальчука, что он действительно “ошибается”, так как мне никогда и в голову не приходила приписываемая мне странная мысль “о полном конкретном и индивидуальном тождестве всех русских наречий”. Я всегда признавал и признаю, что малорусское наречие (язык) многими весьма любопытными особенностями отличается от других русских наречий, чем, собственно, и определяется существование его как особой разновидности или ветви русского языка; признаю и то, что малорусское наречие не менее древне, чем великорусское, и что вообще происхождение диалектических различий в русском языке относится к глубокой древности; но в то же время (вместе со всеми новейшими авторитетными исследователями) полагаю, что как эти частные отличия, так и древность некоторых из них отнюдь не мешают признанию единства и целости всех русских наречий. Единство это я представляю себе в том виде, как представляет его себе и академик Ягич, мнения которого также никак не может понять г-н Михальчук: оно выражается в существовании большого количества характерных фонетических и морфологических признаков (не говоря уже об общих лексических и синтаксических особенностях), одинаково свойственных всем русским наречиям. Итак, возражения господина критика не затрагивают сущности разбираемого вопроса и лишь свидетельствуют, по собственному его признанию, о непонимании им точки зрения на предмет, выраженной в моей статье и находящейся в полном согласии с выводами современной науки.

Причину такого странного непонимания дела г-ном Михальчуком, без сомнения, следует видеть в том, что в данном вопросе он стоит на своей точке зрения и твердо держится своего особого вышеуказанного мнения об “отдельности” и “самостоятельности” малорусского языка. Для выяснения спора автору, конечно, следовало бы не ограничиваться критикой отвергаемого научного положения, а заняться более подробным обоснованием противопоставляемого им другого мнения. К сожалению, в данной статье г-на Михальчука этого не видно. Никаких новых доводов и веских соображений в пользу указываемого им обособленного или самостоятельного положения малорусского языка в семье славянских языков он не приводит, да и мнение свое об этом высказывает вскользь, очевидно, считая только это мнение действительно научным, а положение о единстве русских наречий, блестяще доказанное Срезневским, Потебней, Соболевским и Ягичем, — чем-то еретическим, далеким от истины. Однако о степени научной ценности собственного взгляда г-на Михальчука можно судить уже по тому, что в основании его лежит устаревшая теперь гипотеза А. Шлейхера2, на основании которой он представляет себе происхождение и взаимное отношение славянских языков в виде родословного дерева. “Да, — говорит он, — в науке принято считать установленным, что не только в общерусском, но и в общезападнославянском и в общеюжнославянском языках диалектические разновидности появились лишь после отделения этих общих языков от праславянского языка”. Автор, по-видимому, и не догадывается, что современная наука в лице выдающихся ее представителей уже отвергла тезис Шлейхеровой теории о посредствующих общих языках (Grundsprache), в частности, считает недоказанным существование когда-либо общезападнославянского и общеюжнославянского языков и признает (согласно гипотезе Иоганна Шмидта3) более достоверным предположение о происхождении всех крупных лингвистических особей, то есть языков русского, польского, чешского, болгарского и других, непосредственно из славянского праязыка. При последнем взгляде на дело, конечно, теряют значение указываемые г-ном Михальчуком аналогии между великорусским и малорусским наречиями (как ветвями общего восточнославянского языка), с одной стороны, и чешским, польским, серболужицким (как разновидностями мнимого общезападнославянского языка) или болгарским, сербохорватским, славянским (как разновидностями мнимого общеюжнославянского языка) — с другой.

К тому же современное сравнительное изучение славянских языков бесповоротно выяснило, что, помимо всего прочего, расстояние между отдельными языками как западной, так и южной группы неизмеримо дальше, чем между великорусским и малорусским наречиями. Взгляд, которого держится г-н Михальчук на отношение малорусского языка к другим славянским языкам, в настоящее время является странным анахронизмом. Старые представители этого взгляда, ныне уже покойные профессора Ф. Миклошич и Е. Огоновский, в данном вопросе не должны служить авторитетами для новейших исследователей. Ф. Миклошич, разделивший в своей “Сравнительной грамматике” русский язык на два отдельных языка, в сущности, отнюдь не был глубоким знатоком ни истории русского языка, ни русской диалектологии. Довольно сказать, что в России он никогда не был и живой русской речи совсем не знал. Сверх того, Миклошич вообще не был непогрешим во многих своих суждениях и заключениях. В той же самой “Сравнительной грамматике” помимо раздвоения русского языка он выставил ряд общих положений, которые в настоящее время уже отвергнуты наукой. Таковы, например, его положения о полной отдельности хорватского языка от сербского, о наибольшей близости белорусского наречия к малорусскому, а не к великорусскому и другие.

Что касается профессора Е. Огоновского, ученика Ф. Миклошича, то его общие суждения о взаимных отношениях русских наречий научная критика единодушно признала несостоятельными (см., например: Archiv für Slavische Philologie, 1898. Bd. XX. 1. 26—27; Пыпин А. Н. История русской этнографии. Т. III. С. 332 и след.).

Подвожу итоги всему рассуждению. Вопрос о месте малорусской речи в научной классификации славянских языков нужно считать окончательно решенным. Малорусская речь, называть ли ее языком или наречием, составляет со всеми прочими русскими наречиями нечто единое и целое, то есть принадлежит вместе с великорусским, белорусским и общерусским литературными наречиями к одной диалектической группе, обозначаемой термином “русский язык”. Мнение, признающее самостоятельность и отдельность малорусского наречия и отводящее ему в семье славянских языков такое же место, какое занимают южные и западные языки, не имеет для себя прочной опоры в современной науке. Таким образом, при обосновании права малорусского языка на широкую книжную обработку всякие ссылки на аналогии чешского, польского или сербохорватского языка нужно считать неправильными и неуместными. Защитники этого права должны раз навсегда отказаться от надежды получить какую-либо поддержку своим стремлениям от сравнительного славянского языкознания. Выводы этой науки скорее против них, чем за них.

 

II

Племенное единство великорусов, малорусов и белорусов

и общерусский литературный и образованный язык

Бесспорно, язык представляет собой одну из важнейших и наиболее характерных особенностей в ряду других черт, которыми обыкновенно определяется каждая этническая особь человеческого рода. Народы различаются между собой прежде всего по языку и на основании большего или меньшего сходства своей разговорной речи распределяются в те или иные этнические группы. С этой стороны близкое племенное родство великорусов, малорусов и белорусов, как уже было разъяснено выше, не подлежит никакому спору: современная наука точно установила факт целости и единства всех русских наречий в смысле принадлежности их к одной и той же лингвистической категории — русскому языку. Но столь же несомненно единство всех трех ветвей русского народа в отношении других этнических черт, как-то: народных преданий, повестей, сказок, поверий, песен, обрядов, быта семейного и общественного, свойств физических и душевных и т. п. Конечно, каждая из русских народностей во всех этих отношениях представляет и свои индивидуальные черты, так как иначе нельзя было бы и говорить о существовании каких-либо разновидностей данного народа или племени; но вместе с тем у великорусов, малорусов и белорусов наблюдается такое множество общих этнических особенностей, что на все три народности нельзя смотреть иначе как на части одного целого — русского народа. Последнее положение давно уже стало аксиомой в жизни и науке. Не признают его только некоторые галицкие ученые и публицисты и наши украйнофилы, желающие видеть в великорусах и малорусах непременно два совершенно самостоятельных и резко отличающихся между собой народа. К ним примыкает и г-н Михальчук, выступивший на страницах “Киевской старины” с опровержением данного положения, в котором он видит не более как мое личное “усмотрение”. Господин критик рекомендует моему вниманию статью Н. И. Костомарова “Две русские народности”, в которой, по его словам, “покойный историк устанавливает столь глубокие разницы в историческом, бытовом и психологическом отношениях между сказанными двумя русскими народностями, что они доходят почти до полного контраста между ними и едва ли в такой степени встречаются между народностями других отраслей славянского племени”. Затем г-н Михальчук ссылается на статьи профессора Д. Н. Анучина4 “Великорусы” и “Малорусы” (в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона), в которых говорится о физических и этнографических отличиях малорусов от великорусов, и, наконец, отмечает факт проявления “типических черт в высокой степени оригинальной и резко очерченной индивидуальности народной в событиях всей исторической жизни южнорусского народа, от самого ее начала и до настоящего времени”.

Однако, присматриваясь ко всем данным, на которые ссылается г-н К. Михальчук, и даже допуская, что они соответствуют действительному положению дела и лишены всякой субъективной окраски (что едва ли так), я не могу не поставить такого вопроса: какой же, собственно, вывод вытекает из этих данных? Да никакого другого, кроме следующего: малорусы не совсем то, что великорусы; великорусы не совсем похожи на малорусов; каждая из этих ветвей русского народа представляет свои любопытные этнографические особенности. Но этого вывода ведь никто и не отрицает; никто и не оспаривает факта известного разнообразия в русском племенном типе. Дело лишь в том, что такое разнообразие нисколько не мешает единству русского народа. Ведь абсолютного единства и не существует в природе; оно всегда заключает в себе и элементы разнообразия. Например, никому и в голову не придет отрицать единство данной семьи потому, что одни члены ее имеют светлые волосы, другие — темные, одни с большою охотой занимаются музыкой, пением или литературой, а другие предпочитают более практическую деятельность, одни отличаются более ровным и спокойным характером, другие, напротив, вспыльчивы и раздражительны и т. д. Вот такого единства в разнообразии не понимают или не хотят понять сторонники украйнофильских тенденций. Но в ошибочности их взглядов легко убедиться, если, оставив в стороне великорусов и малорусов, обратить внимание на другие славянские народы, например на поляков, чехов, болгар, сербо-хорватов. В среде каждого из этих народов мы встречаемся с не меньшим этническим разнообразием, чем в среде русского народа. Так, мазуры, слезаки, горали не только по своим наречиям, но и по физическому типу и душевным особенностям, и по образу жизни, и по обычаям значительно отличаются от малополян и великополян, и, однако, никто не сомневается в том, что все эти народности составляют один польский народ. Еще более характерных этнографических отличий находим между типическими разновидностями сербохорватского народа — сербами королевства и черногорцами, далматинцами и босняками, приморскими хорватами и славонцами. Равным образом и мораване, особенно наиболее типические представители их — валахи и ганаки, не совсем похожи на западных чехов и тем не менее составляют с ними одно этническое целое. Значительное разнообразие в отношении языка, обычаев, одежды, образа жизни, психических особенностей представляют славянские племена восточной половины Балканского полуострова, обитатели Родоп и долины Марицы, Балкан и Придунайской Болгарии, окрестностей Витоша и Рыла, и, несмотря на все эти частные этнические отличия, все эти племена признаются разновидностями одного и того же болгарского народа.

В частности, по поводу ссылки на статью Н. И. Костомарова “Две русские народности” считаю нужным сделать следующее замечание. Предложенная в этой статье характеристика двух отраслей русского народа, на мой взгляд, отнюдь не дает основания заключать о “почти полном контрасте между ними”, как это представляется г-ну Михальчуку. Напротив, мне всегда казалось, что этнические, бытовые и психические черты, которые покойный историк присваивает каждой из русских народностей, взаимно дополняют одни другие и в своей совокупности служат для характеристики цельного русского этнического типа. Так, между прочим, смотрел на дело величайший и гениальнейший из малорусов Н. В. Гоголь. В письме к А. О. Смирновой5 в 1844 году он пишет: “Скажу вам одно слово насчет того, какая у меня душа, хохлацкая или русская, потому что это, как я вижу из письма вашего, служило одно время предметом ваших рассуждений и споров с другими. На это вам скажу, что я сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, — явный знак, что они должны пополнять одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве” (Цит. по: Петров Н. И. Очерки украинской литературы XIX столетия. Киев, 1884. С. 201). Во всяком случае, Н. И. Костомаров, противопоставляя малорусов великорусам, говорит отнюдь не о двух обособленных народах, а о двух русских народностях, то есть о двух разновидностях русского народа, между которыми признает самую тесную связь и близкое племенное и культурное родство. Это видно особенно ясно из другой его работы, помещенной в том же (первом) томе “Исторических монографий и исследований”, где находится и упомянутая статья “Две русские народности”. Я разумею его “Мысли о федеративном начале Древней Руси”. Установив положение, “что в первой половине нашей истории, в период удельно-вечевого уклада, народная стихия общерусская является в совокупности шести главных народностей (южнорусской, северской, великорусской, белорусской, псковской и новгородской)”, автор затем говорит: “Теперь следует нам указать на те начала, которые условливали между ними связь и служили поводом, что все они вместе носили и должны были носить название общей Русской земли, принадлежали к одному общему составу и сознавали эту связь, несмотря на обстоятельства, склонившие к уничтожению этого сознания”. Этими началами, по мнению Н. И. Костомарова, были происхождение, быт и язык, единый княжеский род, христианская вера и единая церковь (Исторические монографии и исследования. Т. 1. 1863. С. 24) .

Итак, этническое единство великорусов, малорусов и белорусов составляет неоспоримый факт, факт науки и жизни, отрицание которого на страницах ученого журнала нужно считать по меньшей мере странным недоразумением. При этом особенно важное значение имеет то обстоятельство, что племенное единство русских народностей не только существует как явление природы, которое может быть предметом ежедневного наблюдения и изучения, но всегда жило и живет в сознании самих народностей. Крепко было это сознание в Древней Руси, не заглохло оно в тяжелые века политического разобщения русского севера и юга и ярким пламенем вспыхнуло в XVII веке, когда в эпоху Богдана Хмельницкого облегчало слияние Малой и Великой Руси в одно государство. Наконец, и в настоящее время племенное единство живо сознается всеми ветвями русского народа, не исключая и зарубежной Руси (Галицкой, Буковинской и Угорской), находящейся в крайне тяжелых условиях политического и национального существования.

Крепости сознания племенного единства как у великорусов, так и у малорусов и белорусов содействовало и содействует единство веры и связанная с этим общность многих основных начал образованности.

Факт этнического единства всех ветвей русского народа — великорусов, малорусов и белорусов — сам по себе, независимо от политических причин и обстоятельств, предполагает единение всех их в одном общем литературном и образованном языке. В этом отношении русский народ должен был следовать тому общему закону культурного развития, которому следовали и другие великие народы Европы старого и нового времени — греки, римляне, французы, немцы, англичане и итальянцы, — создавшие свои общие литературные языки, которые с течением времени получили мировое значение. Внешние политические обстоятельства только содействовали естественному ходу вещей, намечая пути и направления, по которым должно было двигаться великое дело создания книжного единения для всех частей русского народа. Сплочение в одном могущественном государстве всех разновидностей русского народа (за исключением трех с половиной миллионов австро-угорских малорусов) облегчило и узаконило образование общего для всех них литературного языка.

В настоящее время русский народ и обладает таким общим литературным языком, которому с полным правом присвояется название общерусского. Все ветви русского народа одинаково им пользуются как языком школы, науки, литературы и общественной жизни. Только среди трех с половиной миллионов малорусов Галицкой, Буковинской и Угорской Руси наблюдаются более или менее значительные помехи широкому употреблению нашего общерусского литературного языка, но и там он имеет немало своих почитателей и сторонников. Зато значение общерусского языка распространяется далеко за пределы этнографической Руси. Служа органом богатой научной и художественной литературы, снискавшей себе известность и уважение у величайших культурных народов Западной Европы, он исполняет роль языка образованного у многочисленных нерусских народов, входящих в состав Русского государства, все более привлекает к себе внимание южных и западных славян и по площади распространения не уступает ни одному другому мировому языку.

Развитие общерусского литературного языка имеет свою длинную историю, главные фазисы которой находят себе соответствие в тысячелетнем ходе политической и культурной жизни русского народа. Русский книжный и образованный язык создавался постепенно в течение длинного ряда столетий, при живом участии всех ветвей русского народа, из которых каждая внесла из своего диалектического разнообразия свою лепту в общерусскую духовную сокровищницу. В древнем периоде (X—XIV века) в письменности господствовал язык церковнославянский, или так называемый славяно-русский язык, служивший одним из главных средств культурного единения дробных русских племен, мелких княжеств и народоправств. Только в памятниках из сферы юридической и государственной выступает в более чистом виде живая народная речь, притом с различными диалектическими оттенками. Однако в этот период ни один из областных диалектов не получил гегемонии над прочими и не возвысился до роли самостоятельного языка. Зато между всеми ними поддерживался самый живой и непрерывный взаимный обмен. В среднем периоде (XV—XVII века), когда Русь в политическом отношении делилась на две половины — восточную и западную, московскую и польско-литовскую, — в каждой из половин сохраняет свое значение языка литературного язык церковнославянский, но рядом с ним развиваются и к концу периода получают условную устойчивость два особых, довольно искусственных книжных языка — восточнорусский и западнорусский. Сходство между ними заключается в том, что и тот и другой содержали в себе значительное количество церковнославянизмов, а различие состояло в том, что в западнорусском языке к церковнославянским элементам примешивались, кроме многочисленных полонизмов, элементы народных говоров — то белорусских, то червоннорусских, то украинских, причем последние в конце концов возобладали, а в восточнорусском церковнославянская основа речи была испещрена элементами живых великорусских говоров, преимущественно московского. Дуализм этот, однако, не мешал и в средний период известному взаимодействию областных говоров, так что не было полной обособленности между восточнорусским и западнорусским книжными языками. Так, например, князь Курбский6, выходец из Москвы, принимал деятельное участие в западнорусской литературе наряду с князем Острожским, конечно, приспособляясь к нормам местного книжного языка. “Церковнославянская грамматика” западноруса Мелетия Смотрицкого (Вильна, 1619) “Катехизис” Лаврентия Зизания и “Краткое исповедание веры” (Киев, 1645) были переизданы в Москве вскоре после появления оригиналов в пределах Западной Руси и пользовались широким распространением на востоке не только в XVII веке, но и в XVIII веке. Киевские ученые Епифаний Славинецкий, Симеон Полоцкий, Дмитрий Ростовский, Стефан Яворский, Феофан Прокопович, Гавриил Бужинский7, Симеон Кохановский работали в области литературы в Москве с не меньшим успехом, чем в Киеве, и содействовали перенесению в Москву не только западнорусской учености, но также и некоторых особенностей западнорусского книжного языка.

Новый период в развитии русского образованного языка (XVIII—XIX века) ознаменовался прежде всего слиянием западнорусского языка с восточнорусским в один общерусский язык. Это слияние последовало непосредственно за политическим соединением Малороссии с Московским царством. Затем, с петровской эпохи, постепенно прекратился старый книжный дуализм в пределах русского государства: язык деловой (грамот, актов, статейных списков, судебников и проч.), пропитанный элементами народных говоров, мало-помалу сливается со славянорусским, захватывая вместе с тем всю область не только государственной и общественной, но и литературной жизни. Дальнейший процесс развития русского образованного языка, завершившийся выработкой того типа его, какой наблюдается в настоящее время, состоял в том, что, благодаря замечательной литературной деятельности Ломоносова, Карамзина, Крылова, Пушкина и многочисленных их последователей, церковнославянские элементы отошли на задний план, уступив свое место стихиям живой народной речи. Совершенно естественно, что в силу исторических и политических условий великорусское наречие (преимущественно московский его говор) заняло первенствующее положение в новорусском образованном языке, определив его тип главнейше в звуковом отношении. Так всегда бывает при образовании литературных языков: одно наречие или говор вследствие чисто внешних причин возвышается над другими, получает над ними гегемонию и составляет фон возникающего литературного языка. Но, помимо основной великорусской стихии, наш образованный язык принял в себя немало стихий из малорусских и белорусских говоров. Передатчиками этих стихий, помимо уже раньше полученного наследия, были многочисленные ученые и поэты — выходцы из Западной Руси, писавшие на том же книжном языке, средоточием которого была Москва и вообще Восточная Русь. Так, для XVIII века достаточно назвать: духовных писателей Амвросия Юшкевича, Кирилла Флоринского8, Анастасия Братановского, Иоанна Леванду9, проповедника и историка Георгия Конисского, путешественника Василия Григоровича-Барского10, поэта Ипполита Богдановича11; для XIX столетия: Гнедича, Гоголя, С. Глинку, Гребенку, Некрасова, Костомарова, Гр. Данилевского, Вс. Крестовского, Марко Вовчка, Мордовцева и многих других. Таким образом, современный русский литературный и образованный язык нужно считать плодом многовековой культурной работы передовых людей всего русского народа. Он создан общими усилиями всех его ветвей и потому составляет для всех их одинаково драгоценное достояние*.

Некоторые галицкие ученые и публицисты и наши украинофилы держатся иного взгляда на происхождение общерусского образованного языка; отрицая в нем присутствие разнородных диалектических стихий, они считают этот язык специально “великорусским”. К сторонникам последнего мнения принадлежит и г-н К. Михальчук, выступивший с резким осуждением вышеуказанной точки зрения, сжато изложенной уже в первой моей статье (в “Университетских известиях”). В своих доводах, направленных против меня, он ссылается, помимо гимназических учебников, главнейше на суждение профессора А. И. Соболевского, который в своем “очерке русской диалектологии”, характеризуя южновеликорусское, или акающее, поднаречие, между прочим, говорит следующее: “Перед нами тот говор, который употребляем мы сами, который слышится у всех сколько-нибудь образованных людей во всей России и который может быть назван литературным или общерусским языком. Центр и родина его — Москва; здесь у местных уроженцев он является в наибольшей чистоте”. Но это суждение профессора А. И. Соболевского, очевидно, не имеет того смысла, какой видит в нем г-н К. Михальчук. Оно указывает лишь на особенную близость московского говора к общерусскому образованному языку, а отнюдь не на полное тождество этого говора с литературным языком. Это ясно видно из следующего места труда профессора Соболевского, которое также приводит г-н К. Михальчук: “Московский простонародный и подмосковный говор никаких звуковых особенностей не имеет, и главное отличие его от литературного говора — в формах и словарном материале, которые хотя и известны образованным людям, но считаются вульгаризмами”. Следовательно, профессор А. И. Соболевский отмечает в русском образованном языке присутствие элементов московского говора как господствующей стихии. Но ведь и я не только не отрицал этой общеизвестной истины, а, напротив, прямо указывал на великорусский фон нашего литературного языка, когда (на страницах “Университетских известий”) писал, что “великорусская стихия занимает в нем первенствующее, но не исключительное место”.

Я уверен, что ни профессор А. И. Соболевский, и никакой другой ученый, вдумывавшийся в вопрос о составе общерусского образованного языка, его возникновении и развитии, не будет возражать против следующих выставленных мною положений:

1) современный общерусский литературный язык далеко не вполне тождествен с великорусским наречием или одним из его говоров;

2) язык этот представляет собой организм, довольно сложный по диалектическим и историческим наслоениям;

3) великорусское наречие или, точнее, московский говор составляет в общерусском образованном языке господствующую стихию, определившую его тип преимущественно в звуковом отношении;

4) кроме преобладающей великорусской стихии, в общерусском образованном языке участвуют стихии малорусская и белорусская (преимущественно в лексике);

5) церковнославянский язык имел огромное влияние на развитие общерусского литературного языка в грамматическом и лексическом отношениях, так что церковнославянская стихия и теперь занимает в нем довольно видное место;

6) большие образованные языки Западной Европы (особенно французский и немецкий) также имели некоторое влияние на лексический состав общерусского литературного языка.

Доказывать верность всех этих положений путем анализа самого литературного языка, и в частности, определять удельный вес вошедших в него стихий малорусской и белорусской — едва ли удобно в настоящем труде общего характера. Зато, кажется, будет вполне уместно указать здесь, что изложенный выше взгляд на образование общерусского литературного языка находится в полном согласии с мнениями, высказанными по тому же вопросу двумя нашими известными славистами. Профессор В. И. Ламанский в своей замечательной работе “Национальности итальянская и славянская в политическом и литературном отношениях” (Отечественные записки. 1864, ноябрь. С. 187), выражая свое несочувствие “тем великорусским патриотам, которые позволяют себе нападки на все попытки малорусских писателей”, между прочим говорит: “В этом отношении они поступают очень неблагоразумно и неосторожно, поддерживая ложную мысль о нашем литературном языке, как будто он есть чисто великорусский. По своему происхождению и образованию он есть общее достояние Великой, Малой и Белой Руси”.

Профессор А. С. Будилович, сам специально работавший над историей русского и других славянских языков, утверждает, что “взаимодействие всех областных разноречий в выработке нашего образованного языка составляет важное его преимущество перед другими, имеющими более узкую диалектическую почву” (Общеславянский язык в ряду других общих языков древней и новой Европы. Варшава, 1892. Т. II. С. 250). Тот же ученый пишет: “Правда, количество вкладов в общий язык, сделанных с XVIII века разноречиями великорусскими, несравненно больше, чем со стороны разноречий малорусских, благодаря чему и самый тип нашего языка значительно ближе к первым, чем к последним. Но эта близость не доходит до тождества и не исключает важности услуг, оказанных общему языку белорусами и малорусами. Они имеют вследствие того полное право называть этот язык плодом и своих усилий на поприще общественно-литературном” (там же).

Наконец, в заключение сошлюсь еще на любопытное мнение покойного львовского профессора Е. Огоновского, пользующегося большим авторитетом у галицких и наших украинофилов. В своем сочинении “Studien auf dem Gebiete der ruthenischen Sprache” (Lemberg, 1880) он отстаивает мысль, что “лексический и грамматический материал русинского (то есть малорусского) языка был в XVIII и XIX столетиях так поглощен московским наречием, что новый язык принял даже атрибут русского”; и затем, варьируя это положение на разные лады, утверждает, что “богатые запасы языка малорусской нации в течение двух последних столетий были систематически эксплуатируемы в пользу московского наречия”, что “нынешний русский язык произошел из смеси московского наречия, русинского (то есть малорусского) и церковнославянского” и что “великорусский язык могущественно развился на счет малорусского”*.

Конечно, во всех этих суждениях немало странных преувеличений; тем не менее засвидетельствование со стороны малорусского ученого-филолога факта присутствия элементов малорусской речи (притом в широком объеме) в общерусском литературном языке представляет собою явление, столь же характерное, сколь поучительное для тех, кому хочется во что бы ни стало объявить наш образованный язык за специально великорусский.

Итак, твердо держась почвы несомненных фактов и бесспорных научных выводов, едва ли можно допустить малейшее сомнение в том, что общерусский литературный и образованный язык создан общими усилиями великорусов, малорусов и белорусов и составляет общее достояние всего русского народа.

 

III

Малорусская литература прежде и теперь.

отношение ее к общерусской литературе

Поднимать малорусский язык до уровня образованного литературного в высшем смысле, пригодного для всех отраслей знания и для описания человеческих обществ в высшем развитии — была мысль соблазнительная, но ее несостоятельность высказалась с первого взгляда.

Н. И. Костомаров. Малорусская литература

Для всякого большого народа, слагающегося из нескольких меньших близкородственных этнических разновидностей, создание общего литературного и образованного языка составляет дело первой необходимости и высокой важности. Только обладая таким языком, нация получает средства как для возможно полного раскрытия всех своих духовных сил, так и для широкого участия в мировом культурном движении; только при таком условии она имеет возможность создать богатую литературу, сделать ценные вклады в науку, а равно упрочить свое политическое могущество и приобрести нравственное влияние среди других больших и малых народов. Понятно, что такой общий литературный и образованный язык, как создание всех этнических разновидностей одного народа, имеет для всех них значение общего драгоценного достояния, служит предметом народной гордости, самого внимательного попечения и ухода. Подобно другим великим народам Европы, и русский народ обладает таким могучим, прекрасно выработанным литературным и образованным языком, который создан, как уже было разъяснено, общими усилиями всех ветвей нации. Ввиду такого бесспорного факта возникает вопрос: насколько необходимо и полезно для каждой из русских народностей при пользовании выработанным общерусским языком как органом науки, литературы и высшей образованности развивать и разрабатывать также свои частные наречия и создавать на них свои особые литературы? На вопрос этот может быть двоякий ответ — в зависимости от того, как понимать и определять содержание и задачи таких частных литератур.

Если дело идет о присвоении каждому из русских наречий тех функций языка литературного и образованного, какие уже давно исполняются общерусским языком, то ответ на поставленный вопрос может быть только отрицательный. Один народ не может нуждаться в двух или даже трех образованных и литературных языках. Стремление присвоить тому или другому русскому наречию роль языка науки и высшей образованности должно представляться делом так же трудно осуществимым, как и бесцельным и бесполезным. Создание всякого нового образованного языка требует от народа больших усилий и трудов, массы энергии и много времени. Но для чего же народу вторично браться за работу, которая им была уже успешно проделана в течение ряда веков и дала ему то, что ему нужно и что его выдвинуло в ряд великих образованных наций? Наконец, если б эта вторичная трудная работа была с успехом доведена до конца и часть русского народа обзавелась своим особым литературным и образованным языком, то это событие имело бы отрицательное значение в истории Руси: оно вносило бы в ее духовную жизнь литературный сепаратизм или раскол, разрывало бы созданное веками культурное единство народа, создавало бы помехи широкому развитию его умственной деятельности и ослабляло бы его политическое могущество. Все эти явления, конечно, не могли бы означать исторического прогресса русского народа, а знаменовали бы возвращение его к старым временам партикуляризма и раздробленности.

Совсем иной ответ на поставленный вопрос можно дать, если развитие литератур на простонародных русских наречиях разумеет в более узких рамках, в смысле одного из проявлений этнографической индивидуальности каждой русской народности, без присвоения областным наречиям высших функций, выполняемых общерусским языком. Такая разработка областных наречий имеет за собой известное основание как явление, до некоторой степени естественное, хотя и не необходимое. Подобные частные литературы по существу своему бывают прежде всего простонародными и в своих задачах обыкновенно не выходят из круга этнографических интересов. Они не могут занимать самостоятельного положения в ряду прочих больших литератур и должны довольствоваться скромной ролью подлитератур, служащих дополнением к главной общей литературе.

Существование таких второстепенных диалектов и побочных литератур наблюдается у многих великих наций. Так, рядом с общефранцузским литературным и образованным языком в Южной Франции употребляется провансальское наречие, имеющее свою литературу; рядом с общенемецким языком держится в живом употреблении и в письменности нижненемецкое наречие; общеитальянский литературный язык (основанный на тосканском наречии) не устраняет употребления в народных массах и простонародной литературе частных наречий — неаполитанского, сицилийского, венецианского и других. Но все эти областные диалекты указанных народов не заявляют ни малейшего стремления вступать в какое-либо соперничество с общими литературными и образованными языками и присваивать себе принадлежащие последним функции языков науки, школы, государственной и общественной жизни. Немцы не только в разных концах Германии, но и в Австрии и в других странах обрабатывают в науке и литературе один общий образованный язык — язык Лютера, Лессинга, Канта, Гёте и Шиллера. Равным образом и общефранцузский язык во всех углах Франции, не исключая Прованса, вполне сохраняет свое значение органа науки и высшей образованности.

Однородный порядок вещей нужно признать единственно возможным и правильным и по отношению к русскому народу и его этническим разновидностям.

Здесь дело представляется в таком виде. Белорусская народность, численностью превышающая шесть миллионов, не проявила особого стремления к обработке своего наречия. Немногочисленные попытки употребления этого наречия в областной письменности остались без всякого успеха. Белорусы вполне довольствуются общерусским языком и общерусской литературой.

Не то видим у другой русской народности. На малорусском наречии уже сто лет существует и развивается областная литература, имеющая свою историю. Возникла она в нашей Украйне в конце прошлого и начале нынешнего столетия и всего лет тридцать назад была перенесена в пределы заграничной Руси, главнейше в Галичину, где и пустила довольно глубокие корни. Эта литература представляет одно большое дарование — в лице поэта Шевченко, — нескольких более или менее видных писателей беллетристов и драматургов (каковы, например, Котляревский, Гулак-Артемовский, Квитка, Кулиш, Костомаров, Марко Вовчок, Франко, Кропивницкий и др.) и значительное число посредственных и даже бездарных деятелей в разных областях письменности. Исходным пунктом этой литературы было вполне естественное чувство — любовь к родному слову и поэтическим произведениям на родном языке. До недавнего сравнительно времени она оставалась литературой по преимуществу простонародной или же народной в тесном смысле этого слова; содержание ее не выходило из круга задач, какими обыкновенно характеризуются областные литературы. На первом месте в ней стояло изображение малорусского народа, его быта, его поэтических воззрений, его прошлого, причем на малорусских поэтических произведениях отражались направления, сменявшиеся в общерусской и отчасти польской литературах: стремление к комическому и сатирическому изображению народной жизни, чувствительность, романтические порывы, увлечения народничеством, идеализация быта и прошлого народа. Несколько позже наряду со стихотворениями, повестями, драмами и комедиями на малорусском языке начинают появляться популярные книжки более серьезного содержания, имеющие целью распространение просвещения в народе. Малорусская литература в таком объеме и направлении, конечно, не представляла и не может представлять ничего предосудительного с точки зрения литературного и культурного единства обеих русских народностей. Без сомнения, она не есть явление, настолько необходимое, чтобы без него не мог обойтись русский народ (обходятся же белорусы без своей специальной литературы), но во всяком случае она имеет известное право на существование как одно из обнаружений этнической индивидуальности крупной разновидности русского народа, подобно тому как такими же этническими обнаружениями являются малорусские песни, пляски, одежда, театральные представления. Вполне естественно, что малорусская литература довольно долго оставалась в роли подлитературы русского языка. Сами выдающиеся деятели этой литературы смотрели на нее как на таковую и, признавая за ней этнографическое и областное значение, работали, а некоторые и теперь продолжают работать, в общерусской литературе. Достаточно вспомнить Квитку, Бодянского, Костомарова, Кулиша, Марко Вовчка и других малорусских писателей, которые, принимая участие в областной подлитературе, одновременно обогащали нашу высшую науку и высшую литературу, развивающиеся на общерусском языке. Величайший же украинский писатель Н. В. Гоголь, при всей своей горячей любви к родной Малороссии и родному языку, нашел рамки областной литературы слишком узкими для проявления во всей силе своего таланта и творил свои бессмертные произведения на общерусском языке, причем, однако, ввел в последний немало украинских слов, оборотов и даже целых диалогов. Вообще, в литературной деятельности Гоголя проявилось высокое стремление к художественному сочетанию интересов двух отраслей русского народа. Народная по содержанию, малорусская литература долго оставалась народной и по языку. Но как в отношении содержания она испытывала известное влияние со стороны общерусской литературы, так и в народную речь малорусских писателей проникали обороты общерусской литературной речи. Выдающийся поэт малорусского народа Т. Г. Шевченко, “единственный, которого знает все славянство”, по словам профессора Н. П. Дашкевича, “успел так выработать свою украинскую литературную речь, что его читают и довольно хорошо понимают образованные люди всего русского государства”. Так малорусская литература первоначально состояла при общерусской литературе, находилась с ней в тесной связи и дорожила этой связью.

Совсем другой характер и в отношении внешней формы, и в отношении содержания принимает малорусская литература за последние двадцать пять лет. Поборники этой литературы стремятся вывести ее из тех естественных этнографических рамок, которыми, собственно, и обусловливается самое право ее на существование. Они пытаются поставить малорусский язык на одну ступень с языком общерусским, то есть стараются присвоить ему роль органа науки и высшей образованности для всего двадцатимиллионного малорусского, или южнорусского, народа. Простонародный малорусский язык, получающий после разного рода переделок и превращений новое имя языка “украiнсько-руського”, делают языком преподавательским не только в низших и средних, но и в высших школах. Собираются деньги и предпринимаются другие хлопоты для основания малорусского (“украiнсько-руського”) университета, в котором все науки должны преподаваться на том же “украiньско-руськом” языке. Еще энергичнее ведутся приготовления по открытию “украiнсько-руськой” академии наук. На малорусском языке пишутся и издаются сочинения по истории и этнографии, медицине, математике, естествознанию и другим наукам. Развивается и малорусская публицистика. Поэтическая литература все более теряет свой народный характер и приобретает тенденциозную окраску, что вредно отражается на ее художественной стороне.

Меняются и отношения новой малорусской литературы к общерусской. Вступая, так сказать, в непосильное соревнование с последней, новая малорусская литература старается уединиться от нее, обособиться и даже прямо становится в неприязненные отношения к ней. В малорусских газетах и журналах, в квазинаучных исследованиях систематически проводится мысль об отдельности и самостоятельности малорусской народности и малорусского языка, подделывается и искажается политическая и культурная история русского народа, проповедуются ненависть и вражда к русскому государству, “москалям” и общерусскому литературному языку. Первым признаком такого обособления от общерусской литературы было появление малорусских переводов таких произведений, как исторические монографии Костомарова, Дашкевича, Иловайского или повестей Гоголя. В то же время началась спешная работа по созданию и установлению нового “украiнсько-руського” литературного и научного языка, причем в основание работы поставлен принцип возможно большего отдаления нового языка от общерусского посредством широкого употребления новосочиняемых или чужих слов и оборотов. Параллельно с реформой языка вводилось особое фонетическое правописание, которое должно было и с внешней стороны делать малорусскую книгу возможно более непохожей на общерусскую. Средоточием такого направления в развитии малорусского литературного языка и малорусской литературы стала по преимуществу Галичина, где оно встретило деятельную поддержку со стороны правительства и господствующей в стране польской партии, усматривающих в покровительстве малорусскому литературному сепаратизму весьма подходящий политический ход против России. Во Львове, этом древнем, исконно русском городе, находящемся теперь в руках поляков и евреев, в стенах тамошнего университета, в украйнофильских ученых и просветительных обществах, в небольшом кружке политических и литературных деятелей крайних направлений ведется эта торопливая, лихорадочная работа над созданием для русского народа (то есть для малорусской его разновидности) второго научного и образованного языка. Слабее то же литературное движение в маленькой Буковине. Отголоски его проникли и в нашу Украйну. Здесь новое направление, согласно местным условиям, выразилось главнейше в изменении общего характера языка и содержания поэтических, преимущественно драматических, произведений малорусской литературы. Язык их все более удаляется от народного, в изобилии уснащается коваными словами и вообще отличается деланностью. В содержании малорусских произведений, появляющихся в пределах России, наблюдается немало искусственного и тенденциозного. В целом деятельность галицких литературных сепаратистов находит себе нравственную поддержку на страницах некоторых киевских и столичных периодических изданий. И у нас среди писателей и ученых, преимущественно между украинцами, оказываются (впрочем, немногочисленные) сторонники нового малорусского литературного движения, считающие присвоение малорусскому языку роли органа науки и высшей образованности явлением вполне естественным, правильным и необходимым.

Вот на эту новейшую малорусскую литературу приходится смотреть иначе, чем на литературу недавнего прошлого, на литературу времени Шевченко и Костомарова. При ближайшем знакомстве с ней невольно закрадывается в душу сомнение в ее неискусственности, необходимости, полезности и целесообразности. Помимо всяких других частных вопросов, существование этой литературы ставит ребром один большой общий вопрос: один или два высших образованных языка необходимы русскому народу? Ответ на этот вопрос, как уже указано выше, может быть только неблагоприятный для новосоздаваемого образованного “украiнсько-руського” языка: последний является лишним, ненужным, потому что функции, которые ему навязывают, давно исполняет одинаково у всех ветвей русского народа выработанный их общими усилиями могучий общерусский язык.

С этим выводом, конечно, не согласятся не только галицкие сепаратисты, но и сочувствующие им наши украинцы. Брать на себя труд разубеждать их в правильности их взглядов — неблагодарная задача. Я остановлюсь только на обращенных ко мне замечаниях моих оппонентов в “Киевской старине”. Они касаются двух сторон вопроса. Оба критика — В. П. Науменко и г-н Михальчук — указывают на естественность и законность широкого развития малорусской литературы и, в частности, настаивают на необходимости выработки особого научного и образованного языка для Галицкой Руси. К вопросу о положении дел в Галичине я обращусь в следующей главе, а здесь ограничусь несколькими замечаниями по поводу возражений, высказанных против моей точки зрения на весь вопрос в целом его объеме.

В. П. Науменко (Киевская старина. 1899, январь. С. 136) утверждает, что при решении вопроса о создании общих книжных языков недостаточно справляться с данными филологии, а нужно считаться также и с науками социальными. Это замечание можно признать отчасти верным, если иметь в виду сделанное господином критиком пояснение, что иногда на возвышение данного языка или наречия до уровня языка литературного могут влиять политические обстоятельства. Но то же замечание получает весьма туманный смысл в дальнейшем рассуждении автора статьи. “Ведь вопрос о создании общих книжных языков, — говорит В. П. Науменко, — с этой точки зрения (то есть социальной) очень еще открытый вопрос. А может быть, для социальной и политической жизни славянства лучше будет, если создастся один общеславянский язык, но не в форме одного какого-нибудь из них, принявшего доминирующее положение, а в действительности естественно сложившегося общеславянского? Это еще вопрос, над которым человечеству предстоит поработать. Зато и в другую сторону может повернуться этот же вопрос: кто знает, не лучше ли будет для всестороннего развития всех душевных сил нации, если предоставлена будет возможность каждой из них выработать самостоятельно свой самобытный культурный язык? Прежде всего нужно оставить в стороне вопрос об общеславянском языке, так как моя статейка, разбираемая В. П. Науменко, совсем этого вопроса не затрагивает и говорит только об общерусском языке. Относительно же дальнейшего рассуждения господина критика возникает недоумение: что нужно разуметь под каждой нацией, которой должна быть предоставлена возможность выработать самостоятельно свой “самобытный культурный язык”? Если здесь имеются в виду крупные этнические особи, как, например, народы русский, польский, чешский и т. д., то не может быть никакого сомнения в праве их выработать самостоятельно свои “самобытные культурные языки”. Если же господин критик под нациями разумеет разновидности крупных особей, в данном случае великорусов, малорусов и белорусов, то с точки зрения социальных наук никак нельзя желать выработки каждой из них своего образованного языка, так как через то разрушалась бы многовековая созидательная работа всей русской нации и создавались бы неисчислимые затруднения для совместной культурной деятельности всех ее частей. Наконец, если В. П. Науменко думает, что каждое наречие или говор данной диалектической группы должны (ради “всестороннего развития всех душевных сил нации”) быть превращены в “самобытный культурный язык”, то последствием применения на практике такой теории было бы появление на территории русского народа нескольких великорусских, малорусских и белорусских литературных и образованных языков, разнообразие которых парализовало бы всякую возможность культурного общения между частями одного народа.

Итак, социальные науки здесь, кажется, ни при чем.

Оба критика горячо оспаривают мой взгляд на малорусскую литературу как на побочную литературу русского языка, сфера деятельности которой должна ограничиваться этнографическими рамками. Оба они, и особенно г-н Михальчук, резко осуждают предложенное мною определение задач малорусской литературы, которое, кажется, не заключает в себе ничего обидного по отношению к малорусскому народу и к настоящей действительно народной малорусской литературе*.

Наконец, оба оппонента глубоко возмущены моими суждениями, в которых я высказал мысль, что стремление современных малорусских деятелей присвоить малорусскому языку роль органа науки и высшей образованности не оправдывается ни логическими основаниями, ни практическими соображениями и что это стремление следует признать явлением отрицательным, так как оно может принести русскому народу, и в частности малорусам, скорее вред, чем пользу. Вникая в сущность всех сделанных мне возражений по этому вопросу, не трудно заметить, что источник их коренится в разобранных выше неправильных взглядах обоих критиков на отношение малорусского языка к другим русским наречиям и общерусскому литературному языку. Если б господа оппоненты, отказавшись от своей (не оправдываемой выводами науки) веры в “самостойность” малорусского народа и языка, признали бесспорными положения о племенном единстве великорусов, малорусов и белорусов, о близком родстве всех русских наречий, об участии малорусов в создании общерусского литературного языка, то у них не было бы и малейшего сомнения в верности всех вышеприведенных моих суждений о задачах областной малорусской литературы. Мне приходится сжато повторить моим критикам то, что само собой ясно всякому объективному исследователю поставленных вопросов. При существовании общерусской литературы малорусская областная литература может проявлять свою деятельность только в узко определенной сфере. Стремление малорусских патриотов навязать малорусскому языку неестественную роль органа науки и высшей образованности не оправдывается логическими основаниями, потому что народ, уже имеющий выработанный богатый научный и образованный язык, без сомнения, не имеет никакой надобности создавать другой подобный же язык. Не оправдывается это стремление и практическими соображениями, так как осуществление его представляет непреодолимые трудности. Если бы подобное стремление и осуществилось, то оно, несомненно, принесло бы и всему русскому народу, и в частности малорусам, скорее вред, чем пользу, так как неизбежными последствиями того были бы литературный раскол, падение образованности (вследствие взаимного отчуждения производящих сил) и ослабление политической мощи всего народа.

По справедливости, нельзя не удивляться недальновидности наших сторонников украйнофильских сепаратистских тенденций. Неужели они не видят, что вопрос об единении всех разновидностей русского народа в общем литературном и образованном языке бесповоротно решен самою жизнью и не может быть переделан согласно желаниям и фантастическим планам горсти малорусских патриотов? Процесс создания особого “украинско-русского” культурного языка, как будет показано в следующей главе, отличается искусственностью и лишен жизненности. Результаты этой беспочвенной и неестественной работы почти не проникают в народные массы в Галичине и нередко встречают с их стороны явное несочувствие и протесты, а в нашей Малороссии они известны едва десяткам лиц. Для каждого наблюдателя, внимательно следящего за ходом культурной жизни в разных частях нашего отечества, ясно, что живущие в его пределах 17 миллионов малорусов и 6,5 миллиона белорусов никогда не будут в силах отказаться от употребляемого ими общерусского образованного языка уже по одному тому, что они привыкли к нему, считают его общим своим достоянием, понимают его мощь и все доставляемые им неоценимые культурные блага*.

“Ведь не могут же поборники самостоятельности малорусского языка, — как писал в прошлом году “Киевлянин”, — сказать жизни: “Остановись и подожди, пока мы разработаем малорусский язык и превратим его в орудие культуры”. Жизнь не остановится и будет продолжать свой естественный исторический ход, а в этом ходе наблюдается ежедневное, ежечасное, ежеминутное общение между собой миллионов великорусов и малорусов, причем орудием такого общения является могучий, достигший высокой степени развития язык — язык Пушкина, Лермонтова, Гоголя и Тургенева”.

Таким образом, малорусская литература если и может иметь какое-либо значение в культурной жизни русского народа, то лишь в своей естественной роли подлитературы русского языка. Она может быть литературой преимущественно простонародной, во всяком случае — только народной по языку и содержанию и должна отказаться от притязаний на выполнение непосильных для нее задач органа высшей образованности, находящихся в ведении общерусской литературы. Войдя в свою нормальную колею, она, быть может, станет богаче истинными поэтическими дарованиями и скорее завоюет себе симпатии в образованных кругах не только Малой, но и Великой и Белой Руси.

 

IV

Действительно ли зарубежная Русь (Галицкая, Буковинская

и Угорская) имеет надобность в создании своего особого научного и образованного языка взамен существующего общерусского?

Поборники всестороннего и широкого развития малорусской литературы, защищая свою точку зрения на данный вопрос, особенно настаивают на том, что возвышение малорусского языка до уровня языка науки и высшей образованности необходимо ради блага той части малорусского народа, которая живет в пределах Австрии. Они утверждают, что на малорусской территории этого государства при существующих условиях политической жизни общерусский язык не может сделаться достоянием всех культурных классов общества и что вследствие этого для зарубежной Руси, особенно Галицкой, нет другого более благоприятного исхода, как создание своего малорусского книжного и культурного языка, при отсутствии которого ей пришлось бы пользоваться чужими книжными языками (Киевская старина. 1899, январь. С. 140; август. С. 191, 266). Посмотрим, так ли это в действительности*.

Прежде всего необходимо иметь в виду, что обитающие в Австро-Угрии малорусы находятся в не совсем одинаковых условиях политической и национальной жизни. Галицкая Русь (около 2 850 000 душ) уже с давних пор томится под тяжелым польским гнетом, который особенно усилился с 60-х годов, со времени наместничества графа Голуховского и установления дуализма в Австрийской монархии. Полякам принадлежит господствующее положение в русской части Галичины. Они составляют подавляющее большинство в сейме, в их руках вся администрация и крупное землевладение, поскольку оно еще не перешло к евреям. Поляки задают тон всей политической и культурной жизни области. Польскому языку принадлежит первое место в управлении, школе, науке, литературе, общественных отношениях. Русский же народ играет приниженную роль, всюду занимает второстепенное место и с трудом отстаивает свои народные и политические права. Тем не менее в Галичине наблюдаются все же более благоприятные условия для национальной самообороны уже в силу того, что малорусское население здесь представлено более численно, чем в других областях империи. Хуже положение русского дела в Буковине, одной из меньших провинций Цислейтании. Буковинские малорусы, ничтожные по своей численности (всего около 250 000), но зато исповедующие православную веру (в противоположность галичанам и угрорусам, принадлежащим к греко-униатской церкви), вынуждены защищать свой язык не только против немецкого языка, господствующего в качестве государственного языка в администрации, Черновицком университете и средних школах, но также против румынского, которым говорит значительная часть населения Буковины, и польского, проникающего сюда вместе с католической пропагандой из Галичины.

Еще труднее живется угорским малорусам (600 000), которые как народность совершенно подавлены мадьярами. В пределах Угорской Руси мадьярскому языку принадлежит исключительное право употребления в управлении, школе и судах. Русский язык допускается, и то с большим ограничением, только в катехизации и низших училищах.

При таком положении дела литературное единение Галицкой, Буковинской и Угорской Руси как важнейшее средство защиты малорусской народности против господства чужеземных начал должно опираться на возможно более прочные основания, на хорошо выработанный, богатый литературный и образованный язык, который с полным правом можно было бы противопоставить иноземным образованным языкам, заявляющим притязание на господство на территории малорусского народа.

Как же обстоит дело с литературными и образованными языками в Галицкой, Буковинской и Угорской Руси? Мои почтенные оппоненты в “Киевской старине”, г-да В. П. Науменко и К. Михальчук, говорят главным образом о Галицкой Руси и представляют себе дело так, что в этой русской области вопрос о литературном и образованном языке уже решен в пользу местного галицко-малорусского наречия, за которым уже признаны некоторые права в школе и администрации и которое постепенно поднимается до уровня языка науки и высшей образованности. Так, г-н Михальчук пишет: “В Галичине с малорусским литературным языком дело стоит уже так, что если бы здесь почему-либо в самом деле явилось вдруг серьезное стремление образованного малорусского общества отказаться от своего родного языка и заменить его другим, то это неминуемо повело бы лишь к замене его языком польским, так как в этом только направлении и возможно здесь практическое осуществление подобного стремления”. Но такое изображение дела не совсем согласно с истиной. При рассмотрении вопроса во всем его объеме нельзя иметь в виду только Галичину, а нужно считаться с положением вещей в Буковине и Угорской Руси. В этих же областях, как было указано, положение малорусской народности иное, чем в Галичине. Если в Галичине малорусское наречие пользуется некоторыми, в общем-то очень скромными, правами, то нужно помнить, что в Буковине развитие его поставлено в более тесные рамки, а в Угорской Руси оно совсем не имеет никаких прав.

Вопрос о литературном и образованном языке для малорусов Галичины и Буковины не может считаться окончательно решенным. За такое его решение, которое считают единственно правильным и возможным г-да В. П. Науменко и К. Михальчук, ратует лишь известная политическая партия — народническая (украинофильская, сепаратистская). Но ведь рядом с этой партией существует и другая партия, так называемая старорусская (в насмешку обзываемая москалефильской, но в сущности — настоящая русская партия), которая стоит за общерусский язык как за единственно возможный язык науки и высшей образованности для всех малорусов Австро-Угрии. Язык этот, правда, не такой чистый, каким он является в нашей литературе, употребляется как частью образованного малорусского общества, так и в местной печати. На нем, а не только на малорусском, в Галичине и Буковине издаются газеты, журналы, ученые сочинения; в Угорской же Руси существующая там ничтожная литература представлена только этим языком. Раздается общерусский язык и в общественных собраниях, устраиваемых народно-просветительными учреждениями Галичины и Буковины, поддерживающими принцип единства книжной речи для всех ветвей русского народа. Старорусская партия, стоящая за этот принцип, пользуется большим влиянием в народных массах и, несмотря на преследования, каким подвергается время от времени, энергически заботится о распространении общерусской литературы.

Таким образом, в настоящее время в Галичине и Буковине идет борьба за литературный язык, исход которой едва ли можно еще предрешать. Борьба эта ведется во всех областях политической и культурной жизни народа. Разные перипетии этой борьбы составляют главное содержание местной прессы. Спор о литературном языке переносится и за границы малорусской территории. Так, например, в Вене учащаяся в университете русская молодежь из Галичины и Буковины делится между двумя студенческими обществами: одно из них, “Буковина”, держится общерусского языка и старательно изучает общерусскую литературу; другое, “Сечь”, стоит за обработку в литературе малорусского наречия и за литературный сепаратизм. Не видеть и не чувствовать этой борьбы невозможно даже для поверхностного наблюдателя, интересующегося судьбами малорусского населения в Австро-Угрии. Тем удивительнее, что господа ученые-публицисты “Киевской старины”, разбирая вопрос о литературном языке в Галичине, почему-то совсем умалчивают о галицком литературном споре и довольствуются несколькими язвительными замечаниями по адресу сторонников общерусского языка. Но такое отношение их к делу лишает их изложение той объективности и беспристрастия, которых вправе можно было бы ожидать от академического обсуждения важного вопроса на страницах ученого издания. Последнее обстоятельство вынуждает меня коснуться, хотя бы в самых общих чертах, некоторых сторон упомянутой культурной борьбы, которая по справедливости заслуживает со стороны нашего образованного общества большего внимания, чем это наблюдается в настоящее время.

Любопытно сопоставить силы обоих борющихся литературных направлений. Сторонники общерусского литературного языка удерживают за собой следующие народно-просветительные учреждения и общества: Ставропигийский институт, Народный дом, “Русскую матицу”, политическое общество “Русская рада”, общество имени Михаила Качковского и значительное количество сельских читален и меньших просветительных обществ. На общерусском языке выходит около 15 периодических изданий, из которых важнейшие: политические газеты “Галичанин” (Львов), “Православная Буковина” и “Буковинские ведомости” (Черновцы), “листок” (Ужгород, в Угрии), “Русское слово”, литературно-научный журнал “Живое слово” (Львов), сатирический журнал “Страхопуд” (Львов), венские журналы “Наука” и “Просвещение”, львовская “Русская библиотека”, “Сборник “Русской матицы””, “Вестник Народного дома” и другие. К защитникам прав общерусского литературного и образованного языка принадлежали и принадлежат выдающиеся галицкие, буковинские и угрорусские писатели, ученые и народные деятели, как-то: Я. Ф. Головацкий, известный собиратель народных песен, о. И. Наумович, славный народный писатель, основатель общества имени М. Качковского и журнала “Наука”, пламенный патриот и “просветитель галицкой Руси”, почтенный историк Д. Зубрицкий, А. И. Добрянский12, доблестный защитник прав угрорусской народности, поэты Хиляк, Устьянович, Гушалевич, маститый археолог, филолог и историк Петрушевич13, профессор Калужняцкий, видный народный вождь, журналист и писатель Б. А. Дедицкий, публицисты Марков, Свистун, Мончаловский, Дудыкевич, историк-библиограф Левицкий14, этнограф Яворский и многие другие. Произведения этих писателей составляют довольно значительную местную литературу на общерусском языке. Противники старорусской партии называют употребляемый ее представителями язык “язычием”, “искажением” настоящего русского литературного языка. Но в таких суждениях много преувеличения. Допускаемые малорусскими писателями Галичины, Буковины и Угорской Руси некоторые отступления от нашего литературного языка, выражающиеся в употреблении некоторых областных слов и форм, нисколько не меняют основного фона усвоенного ими общерусского языка и нисколько не умаляют значения трудов на этом языке. Затем с каждым годом галицко-русский язык становится все чище и чище. Новейший львовский учено-литературный журнал “живое слово” издается уже на языке, почти безупречном в отношении чистоты стиля. Наконец, разные шероховатости и неловкие с нашей точки зрения выражения постепенно сгладятся и исчезнут из литературного языка австрийских малорусов по мере усиления книжных сношений их с нашей Русью и более близкого знакомства с общерусской литературой.

Народническая, или украйнофильская, партия для достижения своих целей имеет в своем распоряжении: “Ученое общество имени Шевченко”, за последнее время проявившее особенно широкую издательскую деятельность, общество “Просвiта” — педагогическое общество, политическое общество “Народна рада” и несколько других меньших обществ. Приверженцы этой партии издают несколько политических газет (“Дiло”, “Руслан”, “Народна часопись”, “Буковина”, “Свобода”, “Руська рада”, “Громадьскiй голос”, “Прапор”), служащих органами различных фракций, на которые сравнительно недавно распалась народническая партия (фракции польско-русская, или новоэристская, социалистская, украинская)*, журнал “Лiтературно-науковий вiстник”, “Записки науковаго товариства имени Шевченка”, несколько “Библиотек” и прочее. Галицкая литература на малорусском языке выделила довольно значительного поэта Федьковича, талантливого новеллиста Ивана Франко и ряд деятельных ученых — Огоновского, Колессу15, Верхратского, Гнатюка16 и других.

Взвешивая силы обеих борющихся сторон, нужно признать, что внешний и материальный перевес принадлежит народнической партии. Она стоит близко к правительству и господствующей в Галичине польской партии. Она добилась употребления малорусского народного наречия в низших школах, в пяти гимназиях, отчасти во Львовском и Черновицком университетах (по нескольким кафедрам), а равно признания его прав в судах и администрации. Она бойчее и исправнее ведет свои издания, получая для многих из них поддержку от сейма и правительства и частью из нашей Украйны. Напротив, старорусская партия стоит на дурном счету у правительства, отстранена от всякого участия в областном управлении и подвергается всякого рода насилиям и притеснениям. В своей деятельности она не получает ниоткуда помощи и предоставлена своим собственным силам. Зато на стороне старорусской партии нравственный перевес. Она ратует не за какой-нибудь новый, наскоро придуманный и беспочвенный принцип, а за старую идею общерусского национального и культурного единства, которая в нынешнем столетии послужила для галицких, буковинских и угорских малорусов лозунгом их национального возрождения и по настоящее время глубоко коренится в сознании простого народа. Представители старорусской партии много сделали как для поднятия народного духа галичан, буковинцев и угрорусов после многовекового их унижения, так и для развития у них литературы и просвещения в ту пору, когда еще не существовало между ними ни народовцев, ни украйнофилов, ни сепаратистов. Ни прежде, ни теперь они не вступали в компромиссы с врагами своего народа, а всегда отстаивали и отстаивают его право на пользование политической и духовной свободой. Данная им политическими их противниками кличка “ренегатов” совершенно несправедлива. И к народному языку они относятся с полным вниманием и сочувствием: допускают широкое употребление его в домашнем обиходе и простонародной литературе и лишь в области науки и высшей образованности отстаивают права общерусского языка. Достаточно вспомнить о широкой просветительной деятельности “Общества имени Михаила Качковского”. За 25 лет своего существования оно издало для народа 283 книжки, которые разошлись в двух миллионах экземпляров. О степени популярности этого общества можно судить по тому, что членами его состоят 559 народных читален. Праздновавшийся в августе 1899 года юбилей общества привлек во Львов до четырех тысяч гостей из разных концов Галичины и Буковины, причем во время торжества произнесли прекрасные речи на общерусском литературном языке не только представители духовной и светской интеллигенции, но и простые поселяне*.

Ввиду приведенных фактов, рисующих положение вопроса о литературном и образованном языке в Галицкой, Буковинской и Угорской Руси, приходится недоумевать по поводу категорического утверждения наших сторонников малорусского литературного сепаратизма, что будто в Галичине “русский книжный язык не может сделаться достоянием всех культурных классов общества”. Спрашивается: почему же так? Ведь если общерусский язык в Галичине и Буковине находится под защитой и попечением целой политической партии, пользующейся большим влиянием в народе, если на этом языке выходят газеты, журналы, пишутся и издаются поэтические произведения и научные сочинения, если знание и употребление этого языка все более ширится и распространяется в народе, то почему же нельзя надеяться, что со временем и здесь он станет языком столь же общедоступным и необходимым для каждого образованного человека, каким он давно уже стал на большей части территории малорусского народа? Почва для такого широкого распространения общерусского языка уже подготовлена. Необходимо только устранить препятствия, которые тормозят успешное развитие этого явления. Главнейшее из них заключается не столько в австрийском правительстве или в польской партии, сколько в расколе среди самой русской интеллигенции или, частнее, в деятельности народнической партии.

В самом деле, если бы не существовало народнической или сепаратистской партии, а принадлежащие к ней члены, вместо того чтобы трудиться над выработкой своего особого “украiнсько-руського” научного и образованного языка, направили свои силы, в полном единодушии со старорусской партией, на распространение общерусского языка, то положение дела в русских провинциях Австрии было бы иное. Тогда, быть может, и В. П. Науменко не приходилось бы задаваться вопросом, согласится или не согласится австрийское правительство на открытие в Галичине и Буковине низших, средних и высших школ с общерусским преподавательским языком, так как вопрос этот сам собой решался бы в пользу общерусского языка за отсутствием нововыдуманного малорусского образованного языка. Все несчастье малорусского народа в Австро-Угрии в том и заключается, что народническая партия народилась и выступила с активной деятельностью как раз в ту пору, когда назрел вопрос о допущении русского языка и в средние школы, и в администрацию. Возникшая со времен Иосифа II русская письменность в Галичине и Угорской Руси была на том же старинном и смешанном языке, какой некогда господствовал в Западной Руси. Собор представителей малорусского народа 1848 года постановил очищать галицко-русское наречие от полонизмов и сближать его с литературным языком. Это посильное сближение и наблюдается в произведениях писателей 50-х и 60-х годов. Галицкий диалект постепенно должен был приспособиться к общерусскому языку и наконец слиться с ним, как это некогда произошло в Украйне и Белоруссии.

В 1866 году виднейшие вожди галицко-русского народа открыто заявили, что признают национальное и литературное единство галичан с остальной Русью. Если б тот же лозунг приняли тогда и все руководящие круги галицко-русского общества и громко засвидетельствовали ту бесспорную истину, что малорусы, обитающие в Австро-Угрии, как часть одного русского народа могут и должны пользоваться только общерусским, уже выработанным образованным языком, то австрийское правительство волей-неволей должно было бы считаться с этим фактом и рано или поздно не могло не предоставить этому языку тех же прав, какими теперь пользуется народное галицко-малорусское наречие. Это было бы так же естественно, как признание известных прав в известных провинциях империи за немецким, итальянским или румынским языками. Немцы, итальянцы и румыны, пользуясь своими выработанными языками, господствующими в Германии, Италии и Румынском королевстве, в силу одного этого не перестают быть подданными государства Габсбургов. Подобным образом и галицкие, буковинские и угорские малорусы, пользуясь общерусским языком как органом науки, литературы и высшей образованности, могли бы удобно оставаться хорошими верноподданными австрийского императора. На беду, как раз в это время, в 60-х годах, резко выдвигается теория об отдельности малорусского народа и необходимости для него создания своего особого литературного и образованного языка. Выразительница этой теории народническая (украинская) партия сразу вступила во враждебные отношения к той части галицкой интеллигенции, которая заботилась о поддержании литературного единения между галицкими и буковинскими малорусами и остальной Русью. Поборники этого единения превратились в глазах “народовцев и украйнофилов” в “москвофилов”, “ренегатов”, “изменников”. Между тем самое стремление к поднятию галицко-малорусского наречия до уровня языка науки и высшей образованности не было явлением естественным, которое обусловливалось бы состоянием малорусской литературы в Галичине; литература эта тогда находилась в зачаточном состоянии. Это стремление, как и все последующее литературное движение, несомненно, имело несколько искусственный характер и в значительной степени политическую подкладку. На это ясно указывают такие факты, как участие в движении поляков (например, Стахурский, Свенцицкий и другие), резкое обособление новосоздаваемого языка от общерусского, введение фонетического правописания, которое должно было и с внешней стороны делать малорусскую книгу непохожей на общерусскую и которое, однако, было узаконено правительством, несмотря на протест, заявленный императору от имени народа за пятьюдесятью тысячами подписей, частое заявление в новосозданной печати чувства ненависти и вражды к России, “москалям”, общерусскому языку, соглашение галицких сторонников литературного сепаратизма с польской партией (программа В. Барвинского) и прочее. Раз среди малорусского образованного общества раскол был создан, правительство и господствующая польская партия спешили им воспользоваться в своих интересах. Конечно, они должны были поддержать малорусскую тенденцию. Возникавший малорусский литературный сепаратизм представлял им троякую выгоду: он отчуждал и уединял австро-угорских малорусов от прочей Руси, вносил рознь и несогласие в среду образованных классов малорусского населения Австро-Угрии и создавал болезненный нарост на здоровом теле русского народа. Что удивительного, если украйнофильская партия пользуется вверху всяким покровительством, а старорусская партия, напротив, подвергается всякого рода гонениям?

Как бы то ни было, почва для широкого распространения общерусского языка в Галичине и Буковине подготовлена. Происходящее здесь движение в пользу культурного единения с остальной Русью не может быть подавлено уже в силу того, что оно вполне естественно, законно и развивается параллельно с успехами общерусского языка во всех областях славянского мира. Следовательно, если бы и народническая партия, отказавшись от принятой ею на себя нецелесообразной работы по созданию нового образованного языка, тоже пошла навстречу указанному движению, то полное приобщение русского населения Галичины и Буковины к общерусскому литературному и образованному языку могло бы совершиться в очень скором времени, а вместе с тем открылась бы надежда на спасение погибающего под мадьярским гнетом угрорусского населения. Я не могу согласиться с г-ном Михальчуком, который утверждает, что если бы в Галичине “почему-либо в самом деле явилось вдруг серьезное стремление образованного малорусского общества отказаться от своего родного языка и заменить его другим, то это неминуемо повело бы лишь к замене его языком польским”. По моему мнению, приведенные соображения дают полное основание заключить, что в случае, на который указывает г-н К. Михальчук, роль образованного и научного языка естественно должен занять язык общерусский.

Что касается затронутого г-ном К. Михальчуком вопроса о возможности отказа галицких деятелей от попыток создать свой особый образованный язык, то мысль эта не представляет ничего несбыточного или неосуществимого. В истории новейшего славянского возрождения можно указать любопытный факт подобного отречения народа от местного провинциального наречия, уже имевшего литературную обработку, в пользу другого, более выработанного и более широко распространенного языка. Хорваты в первой четверти нынешнего столетия разрабатывали в литературе свое так называемое кайкавское наречие, но затем, в 30-х годах, под руководством известного деятеля иллирства Л. Гая17 отказались от провинциального наречия и перешли к общему сербохорватскому языку, который господствует в Далмации, Славонии, Сербии, Боснии, имел уже славных писателей в далматинскую эпоху и получил обработку в трудах сербских писателей Досифея Обрадовича18 и Вука Караджича19. С того времени этот язык остается у хорватов и доселе языком науки, школы, литературы и общественной жизни. Почему бы нечто подобное не могло произойти в Галицкой и Буковинской Руси? Конечно, для этого прежде всего необходимо, чтобы народническая партия, покончив со своими сепаратистскими теориями, добровольно прониклась общерусским сознанием и истинной любовью к своему народу. Возможность переворота в указанном направлении облегчается тем обстоятельством, что научная литература на малорусском языке еще так невелика, представлена таким незначительным количеством книг, а научный малорусский язык так еще не выработан, что отречение и от этого языка, и от этой литературы не будет для малорусских патриотов делом особенно трудным. Но самую большую помощь при принесении этой маленькой жертвы может им оказать сознание, что вся предпринятая ими работа над созданием особого научного и образованного “украiнсько-руського” языка, независимо от представляемых ею трудностей, заключает в себе с точки зрения блага австро-угорских малорусов более отрицательных, чем положительных, сторон.

В самом деле, малорусский литературный сепаратизм, подготовляемый в Галичине и Буковине, тогда мог бы получить известную силу и значение, если б были какие-нибудь основания для уверенности, что со временем он распространится и на русскую Украйну, как об этом мечтают многие народовцы и украйнофилы. Но ведь нельзя же питать серьезно надежд на то, что в близком или далеком будущем вся Малороссия будет пользоваться в школах, администрации, судах, в общественной жизни тем новым образованным языком, над выработкой которого теперь трудится кучка львовских ученых и публицистов, что на этом языке будут читаться лекции по всем отраслям знания в университетах и других высших учебных заведениях Киева, Харькова и Одессы и что на нем, а не на общерусском языке будут печататься в киевских типографиях ученые книги по медицине, математике, естествознанию и филологии. Так как все эти и подобные им мечтания неосуществимы, потому что против них, как уже было показано, идут сама жизнь и закон культурного развития народов, то, значит, вся работа по созданию особого малорусского образованного языка совершается ради малорусов Галичины и Буковины (ведь в Угорскую Русь не проникают плоды этой работы). Но насколько плодотворна и богата результатами может быть подобная работа? Разве трехмиллионный бедный народ, с такою же бедной малочисленной интеллигенцией, в состоянии создать свою научную литературу на языке, который еще надо выработать, да еще при условии, что часть самого народа и его интеллигенции явно выражает несочувствие такой нецелесообразной работе и открыто примыкает к уже готовой, богатой общерусской литературе? Очевидно, галицко-буковинские ученые, предоставленные самим себе, и в сто лет не успеют создать трудов по всем отраслям знания, которые содержали бы только азы науки. Ничтожно будет количество ученых изданий в такой литературе, ничтожно и число читателей таких изданий. Зато при недостатке положительных сторон новосозидаемая “украiнсько-руськая” литература представляет немало вполне очевидных отрицательных сторон. Поддерживая рознь в образованных кругах малорусского общества Галичины и Буковины, она должна отдалять австро-угорских малорусов от остальной Руси; затрудняя для них пользование богатой русской литературой, она тем самым, конечно, открывает широкий доступ к ним чужих образованных языков и литератур. Поэтому я по-прежнему настаиваю на безусловной верности высказанной мною раньше мысли, вызвавшей целый взрыв негодования со стороны моих критиков: стремление галицко-русских деятелей поднять малорусское наречие до уровня языка науки и высшей образованности следует признать явлением отрицательным, которое самой Галицкой и Буковинской Руси может принести скорее вред, чем пользу. Подобное стремление, по моему мнению, не может заслуживать ни сочувствия, ни поддержки со стороны искренних друзей малорусского народа. Напротив, полное право на то и другое имеет та часть образованного малорусского общества Галичины и Буковины, которая борется за общерусский язык. Я вполне присоединяюсь к тому, что еще недавно писал в русской газете один из представителей старорусской партии: “В Галиции можно и следует поддерживать один только общерусский язык, который распространяется там все более и более и который при нынешних роковых условиях русского Прикарпатья единственно может сохранить его для всего русского мира”. Иначе думает В. П. Науменко, выставивший такой тезис: “Попытки некоторых галицких кружков из культурного класса распространить путем литературы (но не школы, так как в Австрии этого не позволят) русский книжный язык и сделать его языком своей книжности мы считаем... не только не полезными, но прямо вредящими ходу развития малорусского национального дела в Австрии”. Насколько правильна такая точка зрения, показывает вся аргументация настоящей моей статьи. Здесь достаточно будет прибавить, что той же самой точки зрения держатся и галицко-буковинские народовцы, украйнофилы и сепаратисты. Считая деятельность сторонников общерусского языка и литературы “вредной для малорусского национального дела”, они искусно пользуются своею близостью к правительственным кружкам и не стесняются в выборе средств для преследования своих политических противников. Вот в этом внутреннем раздоре руководящих классов общества, основанном на извращении чувства народности, и заключается главная причина того трагического положения, какое переживает ныне столь близкая нам, родная, обездоленная Прикарпатская Русь.

Я подошел к категорическому ответу на вопрос, поставленный в заголовке настоящей статьи. Заграничная Русь не имеет никакой надобности в создании своего особого научного и образованного языка. Таким языком удобно может служить ей, как служит другим частям малорусского народа, язык общерусский. Язык этот уже известен значительной части малорусского образованного общества в Австрии и легко может получить значение общего образованного языка в Руси Галицкой и Буковинской, а затем и в Угорской, если будут устранены препятствия, созданные деятельностью народнической партии. Само собой разумеется, что пользование общерусским языком как органом высшей образованности и науки не может мешать широкому употреблению местного наречия в домашнем обиходе и простонародной литературе. Создание для Галицкой и Буковинской Руси особого образованного языка не только не облегчит народу ведения борьбы за национальную и политическую самостоятельность, но, напротив, задержит успехи его национального развития. Единственное спасение для австро-угорских малорусов — возможно скорое и широкое усвоение общерусского языка. В этом важном деле может и должна к ним прийти на помощь только наша Русь. Перед русским образованным обществом, как великорусами, так и малорусами, стоит высокая и благородная задача принять под свою защиту и покровительство духовные нужды наших зарубежных братьев и облегчить им успешный выход из переживаемой ими тяжелой внутренней борьбы. В чем и как может выразиться эта помощь и поддержка — это особый, весьма важный вопрос, над которым стоит поразмыслить и поработать.

V

“Наукове товариство iмени Шевченка”

и создаваемый им научный “украiнсько-руський” язык

Новейшее малорусское литературное движение, как известно, сосредоточено преимущественно в Галичине и Буковине. В пределах России оно представлено очень слабо и выражается только в появлении время от времени немногочисленных новых беллетрических произведений, преимущественно театральных пьес, в перепечатке сочинений некоторых старых малорусских писателей и в издании небольшого количества книг для простонародного чтения. Гораздо шире развивается дело в Галичине и Буковине. Здесь создается особая малорусская литература весьма разнообразного содержания. На малорусском или, точнее, “украiнсько-руськом” языке печатаются учебники для низших и средних школ, издаются газеты и журналы, появляются книги не только беллетрического, но и ученого содержания. Здесь же разрабатываются планы и проекты основания “украiнсько-руського” университета и “украiнсько-руськой” академии наук. Главным очагом всего этого движения служит, собственно, одно учреждение — Львовское “Наукове товариство iмени Шевченка”, существующее уже 26 лет. Около него группируются все местные сторонники малорусского литературного сепаратизма, к нему тяготеют и сочувствующие этому сепаратизму наши украинцы. “Товариство” задает тон всему движению, руководит им, намечает его конечные цели и задачи. Между прочим, оно приняло на себя и главные заботы о выработке нового научного “украiнсько-руського” языка.

Ввиду такой важной роли общества имени Шевченко в современном малорусском литературном движении нельзя не уделить этому обществу некоторого внимания с целью более полного выяснения занимающего нас общего вопроса о поднятии малорусского языка до уровня языка науки и высшей образованности. Любопытно присмотреться к деятельности Товариства” и ближе познакомиться с типом вырабатываемого им научного языка.

Общество имени Шевченко основано во Львове в 1873 году по инициативе девяти представителей народнической партии, между которыми особенно видную роль играли Е. Огоновский, Романчук и С. Качала. Возникло оно на средства, доставленные из России (г-жой Милорадович и М. Жученко). Средств этих было настолько достаточно, что общество с самого начала обзавелось своей типографией, поставив главной своей задачей — содействовать изданию книг на малорусском языке. В первые двадцать лет деятельность общества была ограничена довольно тесными рамками. Она состояла почти исключительно в материальной поддержке некоторых периодических изданий (особенно журнала “Правда”), затем в издании своего журнала “Зоря” и в печатании отдельных сочинений, между которыми особенно выдаются труды доктора Е. Огоновского (по языку и истории литературы), имевшие целью обоснование положения об отдельности и самостоятельности малорусского языка и народа. Некоторое оживление в деятельности общества обнаруживается только с 1892 года, когда оно благодаря заботам своего председателя Ал. Барвинского получило новый устав и превратилось в “ученое общество”, поставившее своей задачей “разработку всех отраслей знания на украiнсько-руськом языке”. Оно разделилось на три “секции” — филологическую, историко-философскую и естественно-математико-медицинскую — и начало издавать свой ученый журнал “Записки”, который первоначально выходил по одной книжке в год. Но настоящую широкую и разностороннюю деятельность развивает “Товариство” только с 1894 года, со времени появления во Львове в качестве профессора русской истории в местном университете магистра университета святого Владимира М. С. Грушевского, вскоре сделавшегося председателем (“головой”) “Товариства”.

Приезд в Галичину молодого русского ученого и немедленное выступление его в роли деятельного члена “Товариства” имело значение крупного события в истории развития малорусского литературного сепаратизма. Как раз в это время, то есть в 1894 году, скончался доктор Е. Огоновский, главная опора литературного украйнофильства в Галичине. Между местными людьми народнической партии, уже распавшейся на несколько политических фракций, не было такого лица, которое, обладая научным авторитетом, стояло бы вне партийных счетов и потому с успехом могло бы взять в свои руки дело дальнейшего развития литературного сепаратизма. Такое лицо выслала в Галичину наша Украйна. Малорус по происхождению и русский подданный, питомец историко-филологического факультета университета святого Владимира, бывший профессорский стипендиат, удостоенный факультетом степени магистра русской истории за сочинение, изданное на общерусском литературном языке, М. С. Грушевский оказался самым подходящим кандидатом для замещения важного поста, остававшегося вакантным после смерти доктора Е. Огоновского. Независимо от своих личных качеств и дарований и известного научного авторитета, санкционированного ученой степенью магистра, он был особенно приятен и дорог народнической партии — как малорус, имевший большие связи с русской Украйной. Переезд его в Галичину открывал партии надежду на возможность широкой пропаганды в России основных идей “Товариства” и получения из нашей Украйны деятельной материальной и нравственной поддержки. Все эти надежды и ожидания галицких сепаратистов прекрасно оправдал М. С. Грушевский. Он стал настоящим энергичным вождем украйнофильского движения в Галичине и широко раздвинул рамки деятельности “Наукового товариства iмени Шевченка”. Пишущий эти строки (да, вероятно, и многие другие профессора историко-филологического факультета университета святого Владимира) не могут не испытывать чувства душевной горечи и обиды, ближе знакомясь с разнородными фактами деятельности г-на Грушевского как руководителя литературно-сепаратистского движения в Галичине. Поистине удивительно, каким образом русский образованный и ученый человек, имевший возможность в свои школьные годы (в противоположность некоторым галицким ученым сепаратистского толка) близко познакомиться с необъятной силой русской ученой литературы и мировым значением общерусского языка, явившись в Галичину, выступил горячим противником идеи распространения этого могучего языка и этой богатой литературы среди русского населения Австрии. Вместо того чтобы, пользуясь своим положением ученого профессора, разъяснить сторонникам народнической партии всю неестественность, искусственность, беспочвенность и бесплодность их литературных затей и украйнофильских планов, он выступил ревностным поборником такого дела, которое должно закрывать галицким и буковинским малорусам доступ к общерусской литературе, и приводит их к отчуждению от остальной Руси. Какие неведомые и темные силы толкнули молодого ученого, из которого мог выработаться хороший деятель русской науки, на путь столь сомнительного служения близкому для него малорусскому народу и вскормившей и воспитавшей его родине?!

Как бы то ни было, Михаил Сергеевич Грушевский, теперь переименовавший себя в “Михайла Грушевського”, с самого своего приезда во Львов обнаружил изумительную энергию и опытность в ведении литературного дела, словно он заранее готовился к той деятельной роли, какую принял на себя. С необыкновенным трудолюбием он принялся за сочинительство на малорусском языке и за шесть лет своего пребывания во Львове написал огромное количество работ по южнорусской истории, как-то: статей, монографий, сообщений, заметок, библиографических обзоров, даже повестей и рассказов на исторические сюжеты и темы. Наполняя своими трудами различной цены и значения издания “Товариства”, он в то же время состоит редактором главнейших из них, а именно — “Записок”, которые стали выходить книжками шесть раз в год, и “Лiтературно-наукового вiстника”, ежемесячного журнала, назначенного для большой публики. Независимо от того он издает целыми томами исторические материалы и ведет большую работу — тенденциозную по замыслу и исполнению “Историю Украйны-Руси”, первый том которой уже вышел, а второй печатается. Под руководством М. С. Грушевского “Товариство” получило новую организацию, которая, по мысли председателя, должна облегчить превращение ученого общества в академию наук; так, при секциях образованы особые комиссии — археологическая, этнографическая и медицинская. Издательская деятельность “Товариства” также расширилась весьма значительно. Кроме упомянутых уже “Записок” и “Вiстника”, служащих общими органами общества, выходят специальные сборники отдельных секций и комиссий, а также издаются: юридический журнал (“Правнича часопись”), источники “украiнсько-руськой истории” (“Жерела до iсториi Украiни-Руси”), “Руська iсторична бiблiотека” и “Росийсько-украiнський словар” М. Уманца. В 1898 году было издано 18 томов. На издания 1899 года по смете ассигновано 16 250 гульденов. И денежные средства “Товариства” также весьма увеличились за время председательства М. С. Грушевского. К ежегодной субсидии от сейма и министерства народного просвещения (5500 гульденов) теперь присоединяются довольно значительные пожертвования, притекающие из нашей Украйны. Так, в 1898 году один украинец, имя которого пока остается неизвестным, пожертвовал 45 000 гульденов на фонд для устройства “украiнсько-руського” университета. На эти деньги “Товариство” уже приобрело собственный дом в 140 000 гульденов. Сверх того, М. С. Грушевский установил особые сборы пожертвований для образования двух фондов — для учреждения “украiнсько-руськой” академии и для приготовления профессоров для будущего “украiнсько-руського” университета. Почитатели же М. С. Грушевского учредили специальный фонд его имени для поддержки занимающейся наукой молодежи. Все эти фонды, пока еще незначительные, также составляются главнейше из мелких пожертвований, присылаемых из России.

Такова в общих чертах внешняя сторона деятельности “Ученого общества имени Шевченко”. Приведенные факты, несомненно, свидетельствуют как о большой энергии и предприимчивости нового председателя и ближайших его сотрудников, так и о быстром развитии деятельности “Товариства”. Но, касаясь внешней стороны жизни общества, нельзя оставить без внимания и внутренней ее стороны. И вот тут возникает целый ряд вопросов. Какое значение имеет деятельность “Товариства”? Соответствует ли она насущным нуждам галицко-русского народа? Насколько значительны и ценны достигнутые ею результаты? Председатель “Товариства” г-н М. Грушевский на этот счет имеет, по-видимому, самые светлые мысли. В общем собрании общества 2 февраля нынешнего года он заявил с гордостью и некоторым пафосом следующее: “На нынешнюю высоту товариство поднялось лишь за несколько последних лет. Проживши первые десятилетия своего существования в весьма скромной обстановке, за последние пять лет оно выпустило в свет более пятидесяти томов научных изданий; оно, можно сказать, создало украинско-русскую науку в глазах и понятиях ученого мира (“сотворило украiнсько-руську науку в очах i понятиях ученого сьвiта”), вызвало и воспитало кадры работников науки в разных ее областях, стало главным очагом, средоточием культурной работы для всех краев Украйны-Руси и высоко подняло знамя украинско-русской культуры” (“стало головним огнищем, осередком культурноi работи для всiх краiв Украiни-Руси та височенько пiдняло прапор украiнсько-руськоi культури”). Но с таким взглядом, исполненным немалого хвастовства и самомнения, без сомнения, не согласится ни один объективный наблюдатель галицкого малорусского литературного движения. В самом деле, ужели можно серьезно думать, что пятьдесят или даже сотня томов книг (положим, даже дельных) ученого содержания на малорусском языке могут служить доказательством существования особой “украiнсько-руськой” культуры? Кому же не известно, что наука у народов не создается кружком ученых из десяти — пятнадцати лиц в какие-нибудь пять-шесть лет, а является результатом продолжительных, настойчивых трудов нескольких поколений образованных классов всего народа и предполагает существование не десятков и даже сотен, а тысяч книг, из которых одни содержат исследования разных частных вопросов из всевозможных областей знания, а другие представляют систематические обзоры целых наук или крупных их отделов. При этом необходимо должно присутствовать налицо более или менее значительное количество трудов, вполне самостоятельных, существенно обогащающих науку и принадлежащих ученым, которые составили себе имя силою своей мысли и таланта.

Что же представляет собою с этой точки зрения “украiнсько-руськая” литература, создаваемая “Обществом имени Шевченко”? Если иметь в виду не только 50 томов, о которых говорит г-н Грушевский, но и все вообще издания “Товариства”, в общей сложности около 80 томов, то оказывается, что большая часть их относится к изучению малорусского народа в историческом, этнографическом и лингвистическом отношениях. Но, разбирая эти томы, мы находим: во-первых, что наибольшую цену между ними представляют те, которые содержат не исследование научных вопросов, а сырой материал, как-то: издания исторических актов, памятников старинной литературы (например, апокрифов), образцов народных говоров и прочее; во-вторых, что значительное количество томов содержит непонятно зачем сделанные переводы с общерусского языка на “украiнсько-руський” сочинений русских историков — Костомарова, Иловайского, Антоновича, Дашкевича, Драгоманова, Линниченко и других; и в-третьих, что в важнейшем и наиболее численном по количеству томов изданий — “Записках Ученого общества имени Шевченко” — значительную, и притом лучшую, часть составляют обзоры и пересказы содержания ученых сочинений и изданий на общерусском языке. Что касается других, более общих отраслей знания, то им посвящено так мало изданий, а в “Записках” отводится так мало места, что просто смешно говорить о самостоятельной разработке в “украiнсько-руськой” литературе таких наук, как медицина, математика, естествознание, право. Десяток-другой мелких статеек и сообщений по частным вопросам этих наук имеют значение вывески для “Товариства” как некое оправдание фикции о высоком развитии “украiнсько-руськой культуры”. Не представляет эта новая “ученая” литература ни одного большого цельного и оригинального сочинения по какой-либо науке, если не считать пресловутой “Истории русской литературы” покойного Е. Огоновского и новейшей “Истории Украйны-Руси” М. Грушевского, которая, судя по первому тому, в отношении тенденциозности не будет уступать труду огоновского*.

Издания “Товариства” заполняются обыкновенно небольшими статьями, заметками, сообщениями большей частию весьма невысокой научной цены. Не видно среди деятелей “Товариства” ни обилия ученых сил, ни настоящих талантов, хотя бы и немногочисленных. Главными работниками и самыми плодовитыми вкладчиками в изданиях “Товариства” являются два лица — М. С. Грушевский и доктор И. Франко. Рядом с ними можно назвать еще восемь — десять лиц, труды которых имеют более или менее научный характер (например, Колесса, Томашевский20, Верхратский, Гнатюк, Озаркевич21 и др.). М. С. Грушевский в своем отчете о деятельности “Общества имени Шевченко” за 1898 год, между прочим, с чувством особого удовольствия отмечает, что в ученых изданиях “Товариства” участвовало 74 писателя, в том числе 4 женщины. Но относительно ученой подготовки большей части этих писателей и достоинства их произведений можно сказать то же самое, что несколько лет назад сказал про новейших малорусских беллетристов один из галицко-русских писателей (“Беседа”, 1894 год): “Это не писатели, не поэты, даже не литературные люди, а просто политические солдаты, которые получили приказание: сочинять литературу, писать вирши по заказу, на срок, на фунты. Вот и сыплются, как из рога изобилия, безграмотные литературные “произведения”, а в каждом из них “ненька Украiна” и “клятый москаль” водятся за чубы. Ни малейшего следа таланта или вдохновения, ни смутного понятия о литературной форме и эстетике не проявляют эти “малые Тарасики”, как остроумно назвал их Драгоманов; но этого всего от них не требуется, лишь бы они заполняли столбцы “Зори” и “Правды”, лишь бы можно было статистически доказать миру, что, дескать, как же мы не самостоятельный народ, а литература наша не самостоятельная, не отличная от “московской”, если у нас имеется целых 11 драматургов, 22 беллетриста и 37 1/2 поэта, которых фамилии оканчиваются на “енко”?”

В таком виде рисуется перед нами внутренняя сторона деятельности “Общества имени Шевченко”. Как видим, она стоит не высоко. Настоящие результаты деятельности “Товариства” не соответствуют оптимистическим взглядам его председателя и, во всяком случае, не дают права утверждать вместе с ним, что “Товариство” “создало украiнсько-руськую науку”. Такой науки пока мы не видим, а видим только попытки создать нечто вроде науки. Но еще вопрос, насколько эти попытки удачны и вообще целесообразны. Во всяком случае, предпринятая “Товариством” работа по созданию научной литературы на “украiнсько-руськом” языке находится в самом начале, и успех ее подлежит большому сомнению. Отсюда весьма наивными и смешными представляются все указанные толки и заботы об учреждении “украiнсько-руського” университета и “украiньско-руськой” академии наук. Где те “украiньско-руськие” ученые, которые в качестве членов будущей академии будут разрабатывать на “украiнсько-руськом” языке математику, физику, химию, языкознание или политические и социальные науки? Откуда возьмутся профессора для будущего “украiнсько-руського” университета? Где те научные пособия и курсы на “украiнсько-руськом” языке, без которых немыслимо академическое преподавание наук? Где, наконец, выработанный научный язык и установившаяся научная терминология? Нужно быть совершенно близоруким, чтобы не видеть, сколько неестественного, деланного, искусственного заключает в себе вся деятельность “Товариства”. В силу фантастичности своих планов и задач она стоит слишком далеко от насущных нужд галицко-русского народа и потому пользуется с его стороны очень малым сочувствием и поддержкой. Доказательство равнодушия большей части образованного общества Галицкой и Буковинской Руси к деятельности “Товариства” можно найти в отчетах последнего. На какие средства существует “Товариство”? Да главным образом на правительственную (впрочем, довольно скромную) субсидию и на более или менее значительные пожертвования, присылаемые из России. Местное галицко-буковинское общество уделяет ничтожные крохи. Так, в 1898 году членские взносы дали в кассу общества всего 720 гульденов. Зато, быть может, местные образованные люди усердно покупают и поддерживают издания “Товариства”? Но и этого нет. В отчетах, составляемых вообще очень обстоятельно, не оказывается сведений о количестве проданных экземпляров научных изданий, и, по всей вероятности, потому, что количество это ничтожно. Зато отчет за 1898 год с особенным удовольствием отмечает как доказательство успеха издательской деятельности “Товариства” тот факт, что “Лiтературно-науковий вiстник” имел 890 подписчиков. Несмотря на такой успех (!) этого издания, в смету на 1899 год внесена статья: 1500 гульденов на покрытие возможного дефицита по изданию “Вестника”. Впрочем, и сам председатель “Товариства” в общем собрании 2 февраля нынешнего года сознался, что будущность “Товариства” и его культурной работы “не заключает в себе ничего прочного, что средства его истощены до последней степени и что доходы не обеспечены” (Записки Ученого общества имени Шевченко. 1899. II В.).

Искусственность и тенденциозность — характерные черты деятельности “Товариства”. Они отражаются и на внешности его изданий. В своей литературной производительности отправляясь от принципа отдельности и самостоятельности малорусского языка и народа, “Товариство” видит одну из своих задач в том, чтобы обосновать и доказать этот ложный по существу своему принцип, и потому заботится о том, чтобы издаваемые им книги и в отношении правописания, и по языку стояли как можно дальше от книг, печатающихся на общерусском языке. Эта сторона деятельности “Товариства” также представляет много любопытного и поучительного.

В настоящее время все книги и издания “Товариства”, а равно учебники и всякие официальные бумаги на малорусском языке в Галичине и Буковине печатаются особым правописанием, так называемым фонетическим, отличающимся от того правописания (этимологического), которое принято в нашем литературном языке и которое употребляется в малорусских книгах, печатающихся в России, а также издающихся в Галичине и Буковине, но от имени обществ и частных лиц, не принадлежащих к украйнофильской партии. Сущность фонетического правописания состоит в том, что слова пишутся так, как произносятся; например, общерусские вход, отец, звезды, конь передаются по-малорусски фонетическим правописанием следующим образом: вхiд, отецвiтец) звiзди, кiнь. Следовательно, получается внешнее несходство между одинаковыми общерусскими (книжными) и “украiнсько-руськими” словами. Но ведь те же самые слова и для великоруса будут иметь отличную от общерусской (книжной) формы, если их передать фонетическим правописанием: вхот, атьец, звiозды, и, однако, никому и в голову не придет в литературном языке, принятом у великорусов, применять фонетическое правописание. Введение в правописание фонетического принципа сделало необходимым внесение в графику нескольких новых знаков, устранение из нее некоторых старых букв (“ер”, “ять”, “ы”) и присвоение некоторым старым буквам нового звукового значения. Осуществление этой реформы и узаконение ее австрийским правительством составляет один из печальных подвигов “Общества имени Шевченко”. Принимая под свое покровительство это дело, оно пошло навстречу давнишнему стремлению правительства и господствующей польской партии, заботившихся об отделении галицко-русской литературы и письменности от общерусской. Достаточно вспомнить, что еще в 1848 году началось гонение на употребляемое галичанами русское гражданское письмо и делались попытки ввести вместо него латинскую абецеду. Попытки эти были близки к осуществлению в наместничество графа Голуховского, так что русским патриотам во главе с Я. Ф. Головацким стоило немалого труда отстоять русское письмо. Тогда-то ввиду этой неудачи у сторонников разъединения Руси явилась мысль о введении фонетического правописания. Если не ошибаюсь, один из первых стал распространять эту мысль украйнофильствующий поляк Стахурский, впрочем, стоявший также и за принятие малорусами латиницы.

Первая выработка основ фонетического правописания и применение их в печати принадлежат П. Кулишу. Народническая партия ухватилась за новую идею и стала ее поддерживать в своих изданиях. В 1892 году “Общество имени Шевченко” вместе с Педагогическим обществом подало в министерство народного просвещения прошение о введении фонетического правописания в учебниках народных школ и средних учебных заведений. В этом прошении необходимость правописной реформы обоснована не столько научными и педагогическими соображениями, сколько политическими; между последними прямо указывалось, что для Галицкой Руси и лучше, и безопаснее не пользоваться тем самым правописанием, какое принято в России. Правительство, конечно, отнеслось с полным сочувствием к такому ходатайству и, не обращая внимания на протесты и просьбы народа и русской партии, покрытые пятьюдесятью тысячами подписей, издало распоряжение, в силу которого “Вестник государственных законов”, все официальные издания, учебники, судебные решения и распоряжения властей в Восточной Галичине и Буковине печатаются фонетикой. Так, к общему удовольствию поляков и украйнофилов-сепаратистов, цель была достигнута: галицкая “украiнсько-руськая” литература обзавелась своим правописанием и по внешнему виду своих изданий значительно отделилась от общерусской литературы.

Но сторонники этой реформы, по-видимому, в свое время не подумали о том, какие печальные последствия она должна иметь для успешного развития самой малорусской литературы. Прежде всего, малорусская книга, напечатанная в Галичине фонетикой, уже по внешнему своему виду, не говоря об отличиях языка, стала малодоступной малорусам Украйны, привыкшим к этимологическому правописанию. Затем, фонетическое правописание внесло раскол в малорусскую литературу Галичины и Буковины, так как многие патриоты и ученые общества отказались принять фонетику и продолжают печатать малорусские книги (назначаемые для простого народа) старым этимологическим правописанием. Наконец, правописная реформа сделала вообще книжную малорусскую речь менее понятной для тех галичан, буковинцев и угрорусов, говоры которых представляют характерные звуковые отличия от галицкого говора, лежащего в основе литературного языка: например, в некоторых говорах лемков вместо украинско-русского вiвця говорят вувця, увця, вывця; вместо лiд, вiз люд, вюз (лёд, вёз); вместо колiно, мiсто колено, место и т. п. Такую путаницу в литературное дело Галицкой и Буковинской Руси внесла правописная реформа, уже по самой идее своей весьма неудобная для литературных языков таких больших народов, которые представляют значительное количество наречий и говоров, и в данном случае вызванная не требованиями книжного языка, а известной нездоровой политической тенденцией.

Та же печать тенденциозности лежит и на научном языке, над выработкой которого трудится “Общество имени Шевченко”. В русской печати уже не раз указывалось, что нынешний малорусский литературный язык не представляет единства. Ни среди галицких, ни среди наших украинских писателей еще не было такого большого таланта (каким, например, был в общерусской литературе Пушкин), который бы определил общий характер литературного языка. Правда, в произведениях Шевченко малорусский народный язык получил прекрасную обработку, сделавшую эти произведения доступными и понятными всем образованным русским людям. Но Шевченко, к сожалению, не имел большого влияния на последующих, особенно новейших, малорусских писателей. Они не следуют своему великому учителю, а в своем литературном творчестве шли и идут особой дорогой. Руководясь главнейше украйнофильской тенденцией и как бы силясь доказать теорию о самостоятельности малорусского народа, они стараются отдалить язык “украiнсько-руськой” литературы от языка общерусского. С этой целью для передачи отвлеченных понятий, для которых не оказывается соответствующих выражений в простонародной речи и для которых весьма легко было бы найти соответствующие слова в русском образованном языке, они употребляют слова чужие, преимущественно польские, или искажают до неузнаваемости слова общерусские, или прямо куют и сочиняют совсем новые слова и выражения. В частностях применение всех этих приемов выработки литературного языка представляет широкий произвол у отдельных писателей. К этому присоединяются и различия в языке разных авторов, обусловливаемые особенностями то галицких, то украинских говоров, в зависимости от происхождения каждого писателя и степени знакомства его с народной речью. Поэтому вполне справедливо замечание одного из галицких писателей, что современная художественная литература малорусов не представляет единого выработанного языка, а множество отдельных языков, как-то: языки Старицкого, Франко, Чайченко, Ол. Пчилки и т. д.

Такими же чертами характеризуется и научный “украiнсько-руський” язык, создаваемый “Обществом имени Шевченко”. Единства в языке отдельных ученых, помещающих свои труды в изданиях общества, не замечается: каждый пишет на свой лад. Все сотрудники “Товариства” сходятся лишь в одном: в своей боязни пользоваться терминами и выражениями общерусского языка; все они в большей или меньшей степени заполняют свою речь чужими, преимущественно польскими или, реже, немецкими выражениями и новыми коваными словами самого разнообразного чекана. Отсюда новосоздаваемый ученый язык отличается крайней искусственностью и малопонятностью. Больше всего, однако, в нем заметно господство польской стихии: научная терминология по разным отраслям знания вырабатывается главнейше под влиянием польского языка. Представлю несколько данных в подтверждение этого положения. Начать хотя бы с самого названия общества — “Наукове товариство”, которое прямо взято из польского — “Towarzystwo naukowe”. Беру наудачу отдельные страницы из разных изданий “Товариства”. Вот, например, годовой отчет о деятельности “Товариства” за 1898 год, читанный в главной своей части председателем М. С. Грушевским в общем собрании. Всего на нескольких страницах находим такое обилие польских слов: льокалнi сьвяткования (lokalne swiatkowanie), институцiя (instytucya), не рахуючись (rachować sie), з перспективами переносин з помешкання до помешкання (pomieszkanie), на решти (na reszte), роскавалкованоi (kawałek) вiтчини, вплинула (wpłynela) на розвiи взагалi культурних iнтересiв, кошта (koszta), наукова часопис (czasopis naukowy), мусимо, мусить, мусило (musieć, musial č т. д.), увага (uwaga), до детайлiчного перегляду (przeglad), поступ (postęp), публiкация (publikacya), справоздане (sprawozdanie), уконституувався, штука (sztuka), мова (mowa), субвенциi, квота (kwota), випадки (wypadek), сотворити дотацию, резервовий, каменица (kamienica), официни коштом, урядженя (urzadzenie), друкарня (drukarnia), друкарняных справ (sprawa), складач (skladacz — наборщик), видане (wydanie), спилка (spółka), аркуш (arkusz), до президиi сформовано (zformować), курсор (kursor), книгарня (księgarnia), оферту (oferta), засягав гадки (zasięgać), ремунерував працi (praca), товариство (towarzystwo), велика вага (waga), преважного (przewazny), обход (obchód), споряджене (sporzadzenie), шануючи (szanować), затверджене (zatwierdzenie), видатки (wydatek), репрезентатив, кавция, вартiсть (wartość), запас накладiв (nakład), запас паперу (papier), фарба (farba), заiнтабульовано, рахунок (rachunek), сперанди, зиск (zysk), переклад (przekład) č т. д. (Записки ученого общества имени Шевченко. 1899. В. I).

А вот список слов, взятых из первых страниц обширного сочинения г-на М. С. Грушевского “Iсторiя Украiни-Руси”: iстновання (istnać), праця (praca), користна (korzystny), залежати (zależeć), замiр (zamiar), науковий (naukowy), нотка (notka), ухибляючи (uchybiać), iнструктивни пояснения, видродженне (odrodzenie), мусить мати (mieć musi), умова (umowa), увага (uwaga), мiграция (emigracya), певностию (pewność), докладно (dokładnie), виразно (wyraznie), знищеного (zniszczony), пониженого (poniżony), грунт всякоi культурноi еволюцiи, незвичайно (niezwyczajny), вплива, вплив (wpływ, wpływać), вага (waga) з рештою (z reszta), двоiстiсть (сочиненное слово), упривилойованоi (uprzywilejowany), абсорбованне, поваленне й зреформованне (сочиненное слово) и т. д.

Из небольшой критической заметки того же автора (Записки... 1898. В. VI): науковiсть (сочиненное слово), приэмне вражiнне (przyjemnie wrażenie), переконанне (przekonanie), iстнованне, реконструкция iсториi, зручнiсть (zręcznść), переважно (przeważnie), аматором i пильним дослiдником, читач (сочиненное слово) и др.

Приведу несколько образцов новосоздаваемой научной терминологии. Например, в филологической работе об угрорусских говорах Ив. Верхратского встречаются такие новосочиненные термины (Записки... 1899.): наголос (ударение), голосiвочня (гласные звуки), накiнчик (окончание), наростки (приставки), пень (основа), словолад (синтаксис), назвук (начальный слог), визвук (конечный слог), повноголостнiсть (полногласие), суголосочня (согласные звуки), инетвор (образование основ), сущник (имя существительное), приложник (имя прилагательное), присловник (наречие), заименник (местоимение), числовник, теперешник (настоящее время), условник (условное наклонение), давноминувшик (давнопрошедшее время), минувшик стану дiйного, повельник (повелительное наклонение), именяк, рiдник и т. д.

Из математического сочинения В. Левицкого “Елiптичнi функциi модуловi” (Записки... 1895. В. VII): “Подав я дефинiцию елиптичних функций модулових, се-б то функций, що належать до г’рупи субституций. Формою модуловою к-тоi димензиi називаемо однозначну однородну функцию двох зминнiх х и у к-тоi димензиi, яка остаэ без змiни, наколи еi арг’ументи пiддати якiи-небудь субституцип з групи лпнеарних однородних субституциi; наколиж ужиєм (użyć) иньших субституций, то функция та взагалi змiняе свою вартiсть (wartość)”. Ĺще несколько терминов из той же статьи: незмiнник, дискриминанта функций елiптичних, вартiсть безглядна, iнтегралний рахунок, рахунок рiжничковий (дифференциальное исчисление), рiвноважниi (rownowazny), збiжиiсть (Convergenz), дiйсний (действительный), многiсть всюди-густа (ьberall-dichte Menge) и т. д.

Из небольшой статейки юридического содержания (Записки... 1898. В. VI): процес цивильний (cywilny), спадкове право (spadkowe prawo), спадок (spadek — наследство), спадкодавця, спадкоемця: цiха (zeichen), дефiнiцiю, заробковий податок, деталiчно, загальнозвiстнiсть (сочиненное слово), судовладча устава, запровiдний закон, сьвiтогляд читачiв (сочиненное слово) и т. д.

Из медицинской статьи доктора Черняховского “Пристрiй до мiрення сили скорочень уразу” (Записки... 1893. В. II): ураз (uraz), водови бочонки (membranж ovi), вартiсть (wartość), здатность (zdatność), при тракцiи плоду, полiжница (polożnica), вада (wada), кулька (kulka), вжиток (użytek), вправа (uprawa), умова (umowa) и т. д.

И таких чужих и кованых слов можно набрать из изданий “Товариства” на целый том, а то и больше. Спрашивается: что же это за язык? Ужели мы имеем перед собою настоящую малорусскую речь? Не служит ли этот искусственный, смешанный малорусско-польский язык резкой насмешкой над литературными заветами того самого Шевченко, имя которого носит “Наукове товариство”? В самом деле, какая непроходимая пропасть между языком Шевченко, Костомарова, даже Кулиша и новосоздаваемым “украiнсько-руським” языком галицких ученых с их “головой” — г-ном Михаилом Грушевским. Не пришел ли бы в ужас и содрогание и сам покойный М. П. Драгоманов, если бы увидел, что его весьма ценные монографии по малорусской народной поэзии и другие статьи, изданные в свое время на общерусском языке, теперь явились в “перекладе” на никому не понятную уродливую “украiнсько-руськую мову”? Ведь если дальнейшая обработка этой “мовы” пойдет все в том же направлении, то есть под воздействием польского литературного языка, то галицкому писателю не трудно будет добраться до черты, отделяющей речь русскую от польской, и придется признать “украiнсько-руськую мову” за одно из наречий польского языка, как это некогда и сделал украйнофильствующий поэт Тимко Падура. Но в таком случае, как справедливо замечает профессор Будилович, человеку с самостоятельным талантом “лучше уж перейти к чистому польскому языку, чем писать на смешанном русско-польском жаргоне, напоминающем гермафродита”.

Некоторые из наших сторонников широкого развития малорусской литературы признают разные недостатки в книжной “украiнсько-руськой” речи галичан, но полагают, что эти недостатки могут быть устранены. Так, В. П. Науменко заявляет, что и его “далеко не удовлетворяет качество этой речи”, и для улучшения ее советует галицким писателям заняться “изучением русского книжного языка” (Киевская старина. 1899, август. С. 266, 271). Но если этот совет искренен, то он, во-первых, стоит в противоречии с другим положением В. П. Науменко, на которое уже было обращено внимание в предшествующей главе, — именно с тем, по которому “всякие попытки некоторых галицких кружков распространять русский книжный язык признаются не только не полезными, а прямо вредными”; а во-вторых, он идет вразрез с основными тенденциями и стремлениями “Товариства”, которые находят себе горячее сочувствие на страницах “Киевской старины”.

В самом деле, если бы галицкие ученые, имея в виду совет В. П. Науменко, обратились к общерусскому языку, как своему естественному источнику, за научной терминологией и, сверх того, бросив фонетику, вернулись к этимологическому правописанию, то новый научный “украiнсько-руський” язык в изданиях “Товариства” представлял бы так мало отличий от общерусского, что полная ненужность существования его как органа высшей образованности для галицких и буковинских малорусов стала бы ясной как нельзя более. Но этого, конечно, как раз и не желают галицкие литературные сепаратисты и поддерживающие их наши украйнофилы. По их взгляду, “украiнсько-руський” язык должен быть возможно больше непохожим на общерусский, чтобы тем крепче была фикция о “самостойности” малорусского народа. К этой цели главнейше и направлены все их усилия.

И вот такой-то пестрый, смешанный, искусственный язык мечтают сделать органом будущей “украiнсько-руськой” академии и “украiнсько-руського” университета! Мало того, ему приуготовляют важную роль языка образованного для всего малорусского народа. Так, на это ясно намекает “голова” “Товариства” г-н “Михайло Грушевськый” в своей речи, произнесенной в общем собрании в нынешнем году. Указав, что “Общество имени Шевченко” находит себе сочувствие и поддержку на Украйне, он с гордостью замечает: “Товариство далеко поднимается над местными потребностями и приобретает значение духовного центра, который связывает в одно все части нашей роскавалкованоi вiтчини, передiленоi природними i полiтичними границями, перегороженоi всякими перегородами” (Записки... 1899. В. I).

Это ли не утопия, которая, конечно, была бы очень смешна, если бы в то же время не была еще более грустной.

 

1. Колосов Митрофан Алексеевич (1839—1881) — русский филолог. С 1871 профессор Варшавского университета. Автор исследований “Старославянская грамматика” (1868), “Очерк истории звуков и форм русского языка с XI по XVI столетие” (1872), “Обзор звуковых и формальных особенностей народного русского языка” (1878).

2. Шлейхер Август (1821—1868) — немецкий языковед. Профессор Пражского университета в 1850—1857 и Йенского с 1857. Основные труды: “Учебник литовского языка” (т. 1—2, 1856—1857) и “Компендиум грамматики индоевропейских языков” (ч. 1—2, 1861—1862).

3. Шмидт Иоганнес (1843—1901) — немецкий языковед. С 1892 профессор в Граце, а с 1876 в Берлине. Основные труды: “К истории индоевропейского вокализма” (т. 1—2, 1871–1875) и “Отношения родства между индоевропейскими языками” (1872).

4. Анучин Дмитрий Николаевич (1843—1923) — русский географ, антрополог, этнограф. Профессор кафедры географии московского университета с конца 70-х гг. XIX столетия.

5. Смирнова Александра Осиповна (урожденная Россет) (1810 или 1809—1882) — русская мемуаристка, друг А. С. Пушкина. Окончив Екатерининский институт в Петербурге, была фрейлиной императрицы в 1826—1831. Ее салон посещали практически все знаменитые писатели того времени. Впервые “Записки” Смирновой были опубликованы (в сокращении) в “Русском архиве” (1895).

6. Курбский Андрей Михайлович (1528—1583) — князь, русский государственный деятель, публицист. В начале Ливонской войны 1558—1583 годов был главнокомандующим русскими войсками. В 1564 командовал одной из польских армий в войне с Россией. Автор памфлета “История о великом князе Московском” и писем к царю Иоанну Грозному.

7. Гавриил (Бужинский) (?—1731) — церковный деятель, малорус по происхождению, проповедник и переводчик. С 1706 был учителем славяно-греко-латинской академии. В 1718 назначен обер-иеромонахом флота, затем архимандритом. Епископ рязанский с 1726. Прославлял в своих проповедях Петра I и его реформы. Собрание проповедей выходило в 1768 и 1784 годах. Автор книг “Служба и синаксарий, т. е. сокращенное повествование о житии благоверного великого князя Александра Невского” (1725) и “Последование исповедания” (1724).

8. Кирилл (Флоринский) (?—1744) — архимандрит Троице-Сергиевского монастыря с 1742 года, богослов. Получив образование и усовершенствовав его за границей, преподавал пиитику, философию и богословие в харьковском коллегиуме, позднее в московской славяно-греко-латинской академии. В 1741 назначен ректором академии.

9. Леванда Иоанн (Сикачка Иван Васильевич) (1734—1814) — протоиерей, малорусский писатель. Окончил Киевскую академию в 1760. В 1760—1762 преподавал в академии. В 1763 — священник киевоподольского Успенского собора. В 1786 — кафедральный протоиерей. Знаменитый проповедник, автор писем, поучений и слов.

10. Григорович-Барский Василий Григорьевич (Василий Киевский) (1701—1747) — русский паломник-пешеходец. Учился в Киево-могилянской академии, но не окончил. В 1724—1747 странничествовал по Европе, Азии и Африке. В 1735 был пострижен в монахи. Все время странничества он вел записи и составлял виды и планы замечательнейших мест и зданий, которые видел. Записки были напечатаны в издании Православного Палестинского общества под редакцией Н. П. Барсукова.

11. Богданович Ипполит Федорович (1743—1802) — русский поэт. В 1761 окончил московский университет. С 1763 находился при графе П. И. Панине, а со следующего года начал службу в иностранной коллегии. В 1766—1769 секретарь русского посольства при саксонском дворе. В 1789 переведен в департамент герольдии. В 1795 уволен. Автор повести в стихах “Душенька” (около 1775) и исследования “Историческое изображение России” (1777), пьес и других сочинений.

12. Добрянский Адольф И. (1817—1901) — галицко-русский деятель, русофил. Из-за своих симпатий бежал из Венгрии в Галичину, откуда вернулся в 1849 году вместе с русскими войсками. В 1864 основал в Униваре Общество Св. Василия Великого, издававшего книги для церкви и школы. Встав во главе общества, он руководил его газетой “Свет” (1867—1870).

13. Петрушевич Антоний Степанович (1821—1913) — галицко-русский историк, филолог. Жил во Львове. Главное исследование — “Сводная Галицкая русская летопись 1500—1772 гг.”.

14. Левицкий Иван Емельянович — малорусский историк, библиограф. С 1909 возглавлял библиографическую комиссию Научного общества имени Шевченко. Писал для народа популярные книжки. Автор сочинения “Галицко-русская библиография XIX столетия с увзгляднением русских изданий в Угорщине и Буковине” (Львов, 1888—1895).

15. Колесса Александр Михайлович (1867—1945) — малорусский литературовед, языковед украинофильского направления. Профессор Львовского университета с 1898 и Карлова университета в Праге. Автор книг “Южно-Волынское городище и городищенские рукописные памятники XII—XVI вв.” (Ч. 1—4, 1923—1927) и “Главные направления и методы в исследованиях украинского фольклора” (1927).

16. Гнатюк Владимир Михайлович (1871—1926) — малорусский фольклорист, этнограф украинофильского направления. Окончил Львовский университет в 1898. С 1898 — секретарь Научного общества им. Шевченко. Один из редакторов “Лiтературно-наукового вiстника”. Автор сочинений “Этнографические материалы из Угорской Руси” (т. 1—6, 1897—1911), “Украинская народная словесность” (1916).

17. Гай Людевиг (1809—1872) — хорватский деятель. Основатель иллирийского движения. Издавал с 1834 газету “Novine Horvatzke” (впоследствии “Ilirske narodne novine”). В 1847 был в правительстве Хорватии.

18. Обрадович Досифей (до пострижения Дмитрий) (1742 или 1743—1811) — деятель сербского возрождения. Принял монашество в 1757, затем расстригся, учился в университетах в Галле и в Лейпциге (1782—1784). Основатель Великой школы в Белграде. Автор сочинений “Живот и приключения Димитрия Обрадовича” (1783) и “Советы здравого разума” (1784).

19. Караджич Вук Стефанович (1787—1864) — преобразователь сербской литературы. Участвовал в восстании Карагеоргия 1804 года. В Белграде стал учителем основной школы. В 1813 удалился в Вену, где сошелся с Копитаром. Занимался грамматикой народного сербского языка. Его деятельность привела к расколу в сербской литературе, из-за вводимого им нового правописания, сближавшего сербское письмо с латинским.

20. (?) Томашевский Сергей Петрович (1854—1916) — малорусский дерматовенеролог. В 1887 доцент, а в 1897—1916 — профессор кафедры сифилидологии Киевского университета. Директор медицинского отдела Высших женских курсов в Киеве (1906—1916).

21. (?) Озаркевич Евгений Иванович (1861—1916) — малорусский врач. Окончил Венский университет. С 1897 во Львове. Возглавлял Украинское общество врачей во Львове и издавал журнал “Здоровлэ”. или Озаркевич Иван (1795—1854) — малорусский писатель. Перерабатывал пьесы для любительского театра в Коломые (1848—1850), придавая им местный колорит.

 

Веб-мастер БС: ltfnew@yahoo.com
 

TopList from 3.03.2000:
TopList

InterReklama
InterReklamaAdvertising


Hosted by uCoz